Страница 27 из 62
18
Яромира
Колени глубоко увязали в холодной, жирной грязи, перемешанной с истоптанной травой, но я этого почти не чувствовала. Все звуки вокруг — лязг бросаемых на камни мечей, суровые выкрики дружинников Некраса, плач Милорада на верхнем помосте — доносились до меня словно сквозь толстый слой ваты. Мой мир сузился до размеров пробитой грудной пластины Радши.
Парень лежал на спине, его лицо стремительно бледнело, приобретая тот самый страшный, синеватый оттенок, который я слишком часто видела на ночных дежурствах. Дыхание отрока было редким, прерывистым, а из раны толчками выходила темная венозная кровь. Стрела южанина прошла глубоко, задев крупные сосуды.
Я действовала на чистом автомате, полностью подчиняясь выучке реаниматолога. Мои ладони были плотно прижаты к его груди, пытаясь зажать рану и остановить кровотечение, но сотворить чудо в полевых условиях без инструментов было невозможно. И в этот самый миг, когда трезвый разум врача скорой уже готов был признать поражение, шрамы на моих запястьях взорвались острой, обжигающей болью.
Фиолетовый огонь Древних Хранителей хлынул по моим венам наружу, заставляя кожу светиться изнутри ярким, чистым пламенем.
Этот свет не обжигал. Он был удивительно теплым, густым, проникая сквозь мои испачканные пальцы прямо в рану Радши. Я чувствовала, как под воздействием этой непонятной мне магии кровь в его жилах начинает сворачиваться, запечатывая поврежденные сосуды, а рваный, затихающий ритм его сердца под моими ладонями постепенно выравнивается, становясь сильнее с каждой секундой. Это было невероятно. Древняя сила этого мира послушно подчинялась моему желанию спасти жизнь, работая в идеальном тандеме с моими медицинскими знаниями.
Радша сделал глубокий, судорожный вдох, его веки дрогнули, а на бледных щеках проступил слабый, едва заметный живой румянец. Кризис миновал. Кровотечение остановилось, а пульс стал ровным и частым. Он выкарабкался.
Фиолетовый огонь на моих руках медленно, неохотно угас, возвращаясь обратно под кожу в виде темных шрамов. Силы мгновенно покинули меня, голову повело от жуткой слабости, и я едва удерживала равновесие, опираясь руками о сырую землю. На моем плече серое платье было разорвано, всё лицо испачкано в грязи и саже, а растрепанные волосы лезли в глаза, но внутри горело глухое, торжествующее облегчение. Парня удалось вытащить с того света.
Я тяжело выдохнула, утирая лоб испачканной в крови тыльной стороной ладони, и медленно подняла голову.
Вокруг нашего небольшого пятачка на площади стояла оглушительная, мертвая тишина. Боярская стража и старшие дружинники, только что напуганные до смерти этим магическим свечением, стояли с поднятыми руками, не смея даже шевельнуться под прицелом отроков Некраса. Воевода Блуд так и остался сидеть в грязи, прижимая ладонь к раненому колену и глядя на меня со смесью дикого ужаса и глухого бессилия. Для всех этих суеверных людей я прямо сейчас была живой стихией, одолевшей смерть.
Ратибор стоял чуть впереди. Его белая холщовая рубаха была наполовину залита кровью, в руке по-прежнему поблескивал охотничий кинжал, но его взгляд был прикован ко мне. В его темных, штормовых глазах больше не осталось леденящего княжеского холода. Он смотрел на меня с такой глубокой, неприкрытой тревогой и затаенным облегчением, что у меня перехватило дыхание. Он беспокоился за меня. Посреди этой кровавой сечи, рискуя собственной головой под стрелами южан, этот суровый Князь больше всего на свете боялся, что пострадаю я.
Между нами снова протянулась та самая невидимая, горячая нить, которая завязалась еще в избушке Велемудра. Мы были связаны этой тайной исцеления намертво, и отрицать то, что этот мужчина стал мне дорог, было уже бесполезно.
Ратибор медленно отвел от меня взгляд и повернулся к княжескому крыльцу. Его лицо вмиг превратилось в суровую маску правителя, готового карать за измену.
— Некрас, уведи Радшу в терем, пусть младшие лекари присмотрят за ним, — громко, так, чтобы голос разнесся по всей площади, приказал Князь. — А Блуда бросить в то самое подземелье, откуда я ночью достал Яромиру. Пусть посидит в камере и подумает, каково это — предавать своего Повелителя.
Младшие дружинники тут же подхватили раненого отрока на руки и бережно понесли его в сторону пристроек. Два воина под руки подняли хмурого Блуда, который даже не пытался сопротивляться, понимая, что его власть в детинец закончилась.
Я медленно поднялась с колен, опираясь на свою черную сумку. Ноги после пережитого напряжения подкашивались, но я заставила себя выпрямить спину и встать рядом с Ратибором. Нам предстояло завершить этот расчет.
Князь медленно, шаг за шагом начал подниматься по резным деревянным ступеням крыльца. Каждая его ступня с глухим стуком опускалась на настил, и этот звук в тишине площади казался ударами погребального барабана. На самом верхнем помосте, намертво вцепившись пальцами в перила, стояла княгиня Ольга. Её красивое, холеное лицо пошло серыми пятнами, а тонкие губы судорожно подрагивали. Подле неё, содрогаясь от беззвучного плача, сидел Милорад.
Ратибор остановился на верхней ступени, нависая над мачехой всей своей мощной, широкоплечей фигурой. В его руке тускло блеснула сталь кинжала.
— Ну что, мачеха… — тихо, но так отчетливо, что его баритон впивался в уши замерших внизу бояр, произнес он. — Твой воевода Блуд во всём признался перед дружиной. Твои южные стрелки больше тебе не помогут. Доставай из своего терема тот самый серебряный ларец, Ольга. Настало время показать всему совету, какую именно смерть ты растирала своими тонкими пальцами пятнадцать лет назад для моего отца, и чем ты поила меня эти месяцы.
Ольга медленно отступила на полшага назад, прижимая ладонь к груди. В её глазах, лишенных прежнего величия, застыл чистейший, первобытный страх. Заговор мачехи Ольги, длившийся долгие зимы, рушился на глазах у всего княжества, и впереди нас ждало открытие самых мрачных тайн этого сурового терема.