Страница 11 из 62
8
Ратибор
Тьма накатывала не так, как в прошлую ночь. Тогда это был внезапный, яростный удар в грудину, выбивший воздух разом, словно каленая стрела. Сейчас же меня затягивало в глухой, ледяной омут медленно, дюйм за дюймом. Сизый речной туман, который еще мгновение назад окутывал наш челнок, вдруг проник под кожу, заполняя жилы свинцовым холодом.
Рука, сжимавшая ворот холщовой рубахи, бессильно соскользнула на сырое дерево дна. Я слышал, как судорожно и часто спотыкается мое собственное сердце — оно делало три мелких, пугливых удара и замирало на долгую, бесконечную секунду, заставляя мир вокруг вращаться в безумном хороводе.
— Ратибор! Ратибор, держитесь, не смейте закрывать глаза! — донесся до меня голос Яромиры, но звучал он глухо, будто она кричала со дна глубокого колодца.
Я почувствовал, как лодка резко качнулась. Девка перебралась на корму, её прохладные ладони легли на мои щеки, заставляя поднять голову, но веки казались налитыми чугуном. Я проваливался вниз, в ту самую темную бездну, где время теряло свой привычный ход.
И там, в этой звенящей пустоте беспамятства, ко мне явилось прошлое.
Я снова увидел себя маленьким отроком, лет десяти от роду. Стояло жаркое, знойное лето. Отец мой, Великий Князь Александр, уехал с ближней дружиной на дальние порубежные заставы, а детинец затих под палящими лучами солнца. Я пробегал мимо старого терема моей мачехи, княгини Ольги, и случайно заглянул в приоткрытое волоковое окно, скрытое густыми ветвями дикого хмеля.
Ольга сидела за столом из светлого ясеня. На ней был богатый южный сарафан, расшитый золотыми нитями, а её длинные косы, закрученные вокруг головы, отливали медью. На столе перед ней стоял тот самый серебряный ларец с жемчужной инкрустацией, который вчера привезли южные послы. Но тогда, двадцать лет назад, этот ларец был новым, чистым. Ольга аккуратно достала из его потайного двойного дна маленькую, искусно выточенную из змеиной кости ступку. Внутри неё лежала высушенная, серая болотная трава и несколько сухих, сморщенных стеблей с мелкими, похожими на колокольчики цветами. Наперстянка. Болотный корень, который в наших краях знахари использовали лишь для того, чтобы унимать бешеный стук сердца у умирающих стариков. Но мачеха не лечила. Она тонкими пальцами растирала сухие листья в мелкую, невидимую пыль, и на её красивом, холеном лице играла та самая тихая, зловещая улыбка, от которой у меня тогда, мальчишки, мурашки пошли по спине.
Рядом со ступкой на столе лежал узкий глиняный кувшин, из которого Ольга каждое утро наливала мед моему отцу перед его походами. Через год после того лета отец сгорел от внезапной, загадочной немочи сердца за одну седмицу. Лекари говорили — проклятие, сглаз, гнев древних богов…
Бах!
Сильный, хлесткий удар в грудь выдернул меня из этого душного воспоминания обратно на дно деревянного челнока. Огненная вспышка боли прошила ребра, и я судорожно, со свистом втянул в легкие ледяной речной воздух.
— Дышите! Ратибор, ну же, делайте вдох! Посмотрите на меня! — Яромира сидела прямо надо мной, тяжело дыша.
Её лицо было совсем близко, болотные глаза горели отчаянной, упрямой решимостью, а пальцы снова лихорадочно перебирали по моей грудине, нащупывая рваный ритм сердца. В её руках была та самая странная черная сумка, которую она вытащила из моих покоев. Фиолетовые руны на её запястьях сейчас пульсировали так ярко, что их свет пробивал даже плотную пелену утреннего тумана. Магия этого мира пробуждалась каждый раз, когда девка вступала в бой со смертью.
Я с трудом приподнялся на локтях, харкая подступившей к горлу горькой, темной слюной с привкусом древесного угля. Тело ломило, каждый сустав налился свинцом, но туман в голове наконец-то начал рассеиваться, уступая место страшной, кристально чистой догадке.
— Ольга… — хрипло, едва шевеля губами, вытолкнул я из себя, глядя в глаза Яромире. — Это она. Моя мачеха.
— Тихо, не шевелитесь, вам нельзя сейчас разговаривать, — строго, но с явным облегчением в голосе произнесла она, прижимая ладонь к моему лбу. Кожа у неё была прохладной, как целебный родник. — Пульс стабилизируется, но ритм всё еще нитевидный. Уголь сработал, но яд глубоко в тканях. Кто такая Ольга?
— Княгиня… мачеха моя, — я оперся спиной о мокрый борт лодки, чувствуя, как челнок мерно качается на волнах. Нас уносило всё дальше от детинца по быстрому течению реки. — Я вспомнил. Тот ларец южный… он был у неё еще пятнадцать лет назад, когда отец мой жив был. Она сама растирала эту болотную траву. Она отравила моего отца. А теперь… теперь Блуд помогает ей убрать меня, чтобы посадить на стол Милорада. Блуд не сам по себе действует, он исполняет её волю. Трава в моем кубке — её рук дело. А воеводу вчера пришибли змеиным концентратом из нового ларца, потому что он слишком много узнал.
Яромира замерла, и на её лице отразился глубокий, сосредоточенный анализ. Она медленно убрала руку с моего лба и посмотрела на маленькую стеклянную ампулу с бурыми каплями, которую достала из кармана плаща.
— Это объясняет всё, — тихо произнесла она, и её голос звучал по-настоящему зловеще в этой безлюдной туманной глуши. — Смешать два токсина — медленный растительный для вас и мгновенный змеиный для воеводы. Ольга и Блуд действуют сообща. Они разыграли карту с мором и ведьмой, чтобы отвлечь внимание дружины, пока вы угасаете. Если мы вернемся в замок прямо сейчас, нас убьют на пороге. Блуд поднимет воинов, объявив, что ведьма околдовала Князя и заставила его оклеветать мачеху.
Я посмотрел на реку. Туман вокруг челнока начал постепенно рассеиваться под первыми лучами холодного ноябрьского солнца, открывая дикие, поросшие вековым лесом берега. Детинец остался далеко позади, за поворотом русла. Назад дороги не было.
— Мы не вернемся, — глухо сказал я, превозмогая слабость в теле и садясь ровнее. — Течение несет нас к порубежному скиту. Там, среди старых мхов, живут отшельники-волхвы, которые когда-то ушли из детинца после прихода Ольги. Блуд думает, что ладья с телом воеводы сгорит у причала, но её должны были гнать к скиту по обряду. Если мы успеем добраться до хижин отшельников раньше дружины, у нас появится шанс. Там есть травы. И там нас никто не найдет.
Яромира внимательно посмотрела на меня, бережно пряча ампулу обратно в свою черную сумку, и на её губах появилась легкая, строгая улыбка лекаря, который принял условия этой долгой и опасной игры.