Пленница Громова

Глава 6.

Раннее утро. Первые лучи солнца пробивались сквозь тяжёлые шторы в гостиной, где Максим Громов сидел за массивным дубовым столом. Он выглядел безупречно: идеально выглаженный чёрный костюм, белоснежная рубашка, галстук в тон. В руке — фарфоровая чашка с дымящимся кофе, аромат которого наполнял комнату. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но в глубине холодных глаз таилась ледяная ярость.

Дверь распахнулась. Охранники втащили Анну — бледную, с распухшими от слёз глазами, в грязной, порванной одежде. Её волосы спутались, на щеке виднелся свежий след от удара, а лодыжка всё ещё болела после неудачного прыжка из окна. Она едва держалась на ногах, пошатываясь от слабости и боли.

— Бросьте её здесь, — холодно приказал Громов, не отрываясь от чашки.

Охранники грубо толкнули Анну вперёд. Она не удержалась на ногах и упала прямо у ног Громова, едва не задев его начищенные до блеска ботинки.

Максим медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и расчётливые, скользнули по её дрожащей фигуре. Он сделал неторопливый глоток кофе, смакуя момент.

— Встала, — коротко бросил он.

Анна с трудом поднялась на ноги, стараясь не опираться на повреждённую ногу. Она подняла взгляд, но тут же опустила глаза — не могла смотреть на его спокойное, почти безразличное лицо.

— Ты провела ночь в подвале, — произнёс Громов, делая ещё глоток. — И, судя по всему, выжила. Это хорошо. Значит, ты достаточно вынослива для моей следующей задачи.

Он встал, поставил чашку на стол и подошёл к ней вплотную. Его взгляд был тяжёлым, подавляющим, словно физическая сила, давящая на плечи.

— Сегодня ты будешь работать в саду за домом. Будешь убирать кусты крапивы. Голыми руками.

Анна вздрогнула, в её глазах отразился ужас.

— Но… они же жгутся…

Громов усмехнулся — холодно, без тени веселья. Он сделал шаг ближе, почти касаясь её лица.

— Именно. Это часть наказания. Ты будешь чувствовать каждую минуту, что ты здесь не гостья. Ты — моя собственность. И ты будешь делать то, что я скажу. Поняла?

— Да… — прошептала Анна.

— Громче.

— Да, я поняла, — произнесла она громче, с трудом сдерживая слёзы.

— Хорошо, — Громов схватил её за руку, сжимая запястье так сильно, что она невольно вскрикнула. — Пойдём. Покажу, где именно ты будешь работать. И запомни: каждое мгновение боли будет напоминать тебе о том, что ты сделала с моей сестрой. Ты бросила её умирать на дороге. Ты скрылась с места преступления. Теперь ты будешь расплачиваться за это.

Он резко дёрнул её за руку и повёл к двери. Анна едва успевала переставлять ноги, задыхаясь от боли в лодыжке и страха.

Они вышли в сад. Утренний воздух был свежим, пахло росой и цветами, но Анне было не до красоты — каждый шаг отдавался болью в ноге, а сердце билось так сильно, что готово было выпрыгнуть из груди.

— Вот, — Громов остановился у заросшего участка за домом. Здесь росли густые кусты крапивы, высокие, с крупными листьями, покрытыми жгучими ворсинками. — Твоя задача — выполоть их все. До последнего корня. Голыми руками. И не вздумай надевать перчатки. Если увижу — наказание будет вдвое строже.

Анна посмотрела на кусты. Её пальцы невольно сжались — она уже представляла, как жгучие листья коснутся кожи.

— Я… я не могу… — прошептала она.

— Можешь, — перебил Громов. Его голос стал ещё жёстче, в нём зазвучали стальные нотки. — И будешь. Или хочешь вернуться в подвал? На этот раз — на двое суток? А потом, может, я придумаю что‑нибудь ещё. Что‑то, что заставит тебя почувствовать хотя бы часть той боли, которую испытала моя сестра перед смертью.

Анна задрожала. Воспоминания о темноте, о давящих стенах, о собственном крике, тонущем в тишине, были слишком свежи. Перед глазами всплыло лицо девушки — той, кого она якобы сбила.

— Нет… — выдохнула она.

— Тогда приступай, — он резко толкнул её вперёд, прямо в заросли крапивы.

Анна вскрикнула, когда жгучие листья коснулись кожи. Она инстинктивно отдёрнула руку, но Громов стоял позади, наблюдая.

— Продолжай, — приказал он. — Каждую минуту, пока ты будешь это делать, ты будешь помнить, кто здесь хозяин. И что будет, если ты снова попытаешься сбежать. А ещё ты будешь помнить о том, что сделала с Леной. О том, как бросила её умирать.

Анна опустилась на колени. Дрожащими руками она взялась за стебель крапивы и потянула. Жгучая боль пронзила пальцы, распространяясь вверх по руке. Она закусила губу, чтобы не закричать, но слёзы всё равно покатились по щекам.

Громов стоял рядом, скрестив руки на груди. Он наблюдал с холодным интересом, чуть склонив голову набок. На его лице не было ни жалости, ни сочувствия — только удовлетворение. Он упивался её болью, её беспомощностью, её унижением. В его глазах читалось: «Ты заплатишь за всё».

— Быстрее, — бросил он. — У тебя мало времени. К полудню всё должно быть убрано. И смотри, чтобы ни одного корня не осталось. Иначе начнёшь заново. И в следующий раз я заставлю тебя есть эту крапиву. Поняла?

Анна снова взялась за работу. Каждый стебель, каждый лист причинял мучительную боль. Руки покраснели, покрылись волдырями, но она продолжала выдергивать крапиву, складывать её в кучу.

Громов сделал шаг ближе. Он наклонился, рассматривая её покрасневшие, обожжённые руки. Его губы тронула едва заметная улыбка — жестокая, торжествующая.

— Видишь, как просто подчиняться? — произнёс он тихо, почти ласково, но в его голосе звучала сталь. — Боль учит послушанию. Ты запомнишь этот урок. И в следующий раз подумаешь, прежде чем пытаться сбежать. А главное — ты никогда не забудешь, что сделала с моей сестрой. Каждый раз, когда кожа будет гореть, ты будешь вспоминать её лицо. Её последние минуты. И понимать, что заслуживаешь этой боли.

Он выпрямился и отступил на шаг.

— Продолжай. Я вернусь через час. И если увижу, что работа не сделана — ты начнёшь заново. А потом я найду что‑то ещё. Что‑то, что причинит тебе ещё больше боли. Что заставит тебя прочувствовать всю глубину своей вины.

С этими словами он развернулся и пошёл к дому, оставив Анну одну среди выполотых кустов крапивы, с обожжёнными руками и слезами, капающими на землю.

Она сжала кулаки, чувствуя, как боль пульсирует в пальцах. Но в глубине души, сквозь страх и отчаяние, разгоралось что‑то новое — упрямое, неукротимое.