Страница 9 из 44
Анна продолжала выдергивать стебли крапивы, стискивая зубы от жгучей боли. Кожа на руках покраснела, покрылась волдырями — каждое прикосновение к растению вызывало новую вспышку мучительной рези. Пальцы дрожали, слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом.
«Ещё немного, — твердила она про себя, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в лодыжке и жжение в руках. — Ещё несколько кустов, и всё закончится…»
Когда последний куст крапивы был выполот, Анна с трудом поднялась на ноги. Руки горели так сильно, что казалось, будто их окунули в кипяток. Она медленно побрела к дому, прихрамывая на повреждённую ногу.
У входа Анна на мгновение остановилась и сунула руки под струю холодной воды из крана возле сада. Облегчение было недолгим — боль лишь слегка притупилась, но не исчезла. Кожа пульсировала, волдыри начали лопаться, вызывая новую волну жжения.
Не успела она перевести дух, как сзади появились охранники.
— Пошли, — грубо бросил один из них, хватая её за плечо и резко дёргая назад. — Хозяин ждёт. — Но мои руки… — попыталась возразить Анна, показывая обожжённые ладони с лопнувшими волдырями. Капли крови смешивались с каплями воды, стекая по запястьям. — Нас это не волнует, — второй охранник схватил её за локоть и потащил в дом, сжимая руку так сильно, что кости едва не хрустнули. — Неси сервиз в столовую. Живо!
Ей сунули в руки тяжёлый поднос с хрупким фарфоровым сервизом — чашки, блюдца, чайник, сахарница. Анна сжала поднос дрожащими пальцами, стараясь удержать его ровно. Боль в обожжённых руках вспыхнула с новой силой, заставляя её закусить губу до крови, чтобы не вскрикнуть.
Она пошла по коридору, еле передвигаясь на повреждённой лодыжке. Каждый шаг отдавался острой болью в ноге, руки дрожали под тяжестью подноса. В голове шумело, перед глазами плыли тёмные пятна, в ушах стоял гул, заглушающий звуки окружающего мира.
Наконец Анна добралась до столовой. Дверь была приоткрыта, и она увидела Громова, сидящего за столом. Он поднял взгляд, заметив её появление, и на его губах появилась холодная усмешка.
— О, наконец‑то, — произнёс он, откинувшись на спинку кресла и неторопливо поправляя манжету рубашки. — Смотрю, руки горят? Это хорошо. Пусть горят. Пусть напоминают тебе о том, что ты сделала.
Анна замерла на пороге, сжимая поднос. Её пальцы, покрытые ожогами и ссадинами, едва удерживали тяжесть фарфора.
— Прошу прощения за задержку, — прошептала она, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал.
— Задержку? — Громов встал и сделал шаг к ней. Его глаза сверкнули сталью. — Ты думаешь, я буду терпеть твои задержки? Ты думаешь, мне есть дело до твоих жалких оправданий? Ты убила мою сестру, а теперь ещё и заставляешь меня ждать?
Он подошёл вплотную, вглядываясь в её лицо. Анна почувствовала, как страх сжимает сердце, а колени начинают подкашиваться.
— Больно, да? — его голос стал тише, но в нём звучала сталь, от которой по спине пробежал ледяной озноб. — Это только начало. Будет ещё хуже. Гораздо хуже. Ты будешь страдать так же, как страдала Елена перед смертью. Ты будешь чувствовать каждую минуту свою вину. Каждое мгновение, пока ты дышишь, ты будешь помнить, что лишила жизни мою сестру.
Анна отступила на шаг, пытаясь сохранить равновесие. Но её больная лодыжка подвернулась на складке ковра, и она потеряла равновесие. — Нет! — только и успела вскрикнуть она, прежде чем полетела вперёд.
Поднос выскользнул из обожжённых рук. Фарфор с оглушительным звоном разлетелся по полу — чашки, блюдца, чайник — всё превратилось в груду осколков у ног Громова.
Лицо Громова исказилось от ярости. Он резко схватил Анну за плечи и рывком поднял на ноги, с такой силой встряхнув, что её голова моталась из стороны в сторону.
— Ты что наделала?! — закричал он, его голос гремел, эхом отдаваясь в стенах столовой. — Ты хоть понимаешь, что это был фамильный сервиз? Подарок моей матери! Ты — неуклюжая, никчёмная тварь! Ты ничего не можешь сделать правильно! Ты только и умеешь, что разрушать!
Он встряхнул её ещё раз, с силой прижимая к стене. Его пальцы впились в её плечи, оставляя синяки. — Ты заплатишь за это! Ты будешь платить за всё: за смерть Елены, за этот сервиз, за каждое мгновение, которое ты заставила меня потратить на тебя! Ты будешь страдать, пока я не решу, что ты искупила свою вину!
Анна смотрела на него затуманенным взглядом. Слова Громова доносились до неё будто издалека. Боль в руках и ноге стала невыносимой, голова кружилась, в ушах стоял гул. Перед глазами всё поплыло. Последнее, что она увидела, — искажённое яростью лицо Громова прямо перед собой. Затем мир погрузился во тьму, и Анна потеряла сознание, обмякнув прямо в его руках.
Громов на мгновение замер, чувствуя, как безжизненное тело девушки обмякло у него в руках. Его ярость мгновенно угасла, сменившись чем‑то неожиданным — уколом совести. Он осторожно подхватил Анну на руки — так бережно, словно боялся сломать что‑то невероятно хрупкое. Он на мгновение замер, ощущая, насколько она лёгкая, почти невесомая. Её голова безвольно склонилась к его плечу, тёмные волосы рассыпались, закрывая часть лица.
Не говоря ни слова, он направился в гостиную. Охранники молча расступились перед ним, удивлённо переглядываясь — они никогда прежде не видели своего хозяина таким.
Громов вошёл в просторную гостиную, залитую мягким утренним светом. Осторожно, почти трепетно, он опустил Анну на широкий бархатный диван. Поправил подушку под её головой, убрал с лица прядь волос дрожащей рукой — и сам удивился этому жесту.
Он сел рядом, на край дивана, и впервые за всё время посмотрел на Анну не как на пленницу, не как на убийцу своей сестры, а просто как на девушку — хрупкую, измученную, но по‑прежнему удивительно красивую.
Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли тёмные круги, на щеке виднелась ссадина. Ресницы трепетали, дыхание было прерывистым. Руки, покрасневшие и покрытые волдырями от ожогов крапивой, безжизненно лежали вдоль тела.
Максим замер, разглядывая её черты. Он вдруг заметил, какие длинные у неё ресницы, какой тонкий изгиб бровей, как изящно очерчены губы — даже сейчас, когда они были плотно сжаты от боли.
Раньше он видел в ней только виновницу смерти Елены — холодную, расчётливую, скрывшуюся с места преступления. Он строил образ жестокой, бессердечной женщины, чтобы оправдать собственную жестокость. Но сейчас перед ним лежала измученная девушка, которая едва ли могла представлять угрозу.