Страница 35 из 44
Он кивнул одному из бойцов, и тот рванулся вперёд. Громов даже не шевельнулся — за него всё сделали те двое, что пришли с ним. Его люди действовали с пугающей, отточенной жестокостью: один резким движением заломил противнику руку так, что хруст костей прозвучал в тишине, как сухой треск. Второй ударил второго бойца в основание шеи — точно, без лишних усилий, так, что тот рухнул, не успев даже вскрикнуть. Оба осели на пол, не понимая, что проиграли ещё до того, как начали двигаться.
Теперь в комнате остались только Громов и Игорь.
— Где она? — спросил Громов, и в этом вопросе не было ни угрозы, ни ярости — только сталь, которая не гнётся.
Громов сделал шаг вперёд. Один. Медленный. И этого хватило, чтобы Игорь побледнел.
— Не подходи, — пробормотал он, в его голосе прорезался настоящий страх. — У меня есть люди… Связи…
— Твои люди лежат на полу, — спокойно ответил Громов. — Твои связи не спасут тебя от того, что ты сделал. Где Анна?
Игорь сжал стакан так, что пальцы побелели. Он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле. А потом он вдруг рассмеялся — нервно, надрывно, как человек, который понял, что игра проиграна, и теперь пытается хотя бы сохранить лицо.
— Да какая разница, где она? Она знала слишком много.
Каждое слово било, как пощёчина. Громов чувствовал, как внутри него что‑то ломается и тут же срастается заново — уже из другого материала, более твёрдого, более безжалостного. В нём не осталось места для сомнений. Он уже знал: Анна где‑то здесь, и пока она жива, Игорь не имел права дышать.
— Ты использовал Елену, чтобы ударить по мне, — проговорил он тихо, и от этой тишины Игорю стало по‑настоящему страшно. — Ты втянул в это Анну. И ты хотел её убить.
— Это бизнес, Громов, — выдохнул Игорь, будто это могло что‑то оправдать. — Ничего личного.
— Для меня это личное, — сказал Громов, и его голос прозвучал как приговор. — Где она?
Игорь замялся, и в этой заминке было всё: и страх, и попытка придумать ложь, и понимание, что ложь уже не спасёт.
— В подвале. Её там держат. Но…
Громов даже не дослушал. Решение созрело раньше, чем Игорь успел договорить. Он не хотел тратить время на пустые оправдания, не хотел слышать ещё хоть слово из этого лживого рта.
Рука сама потянулась к кобуре. Пистолет лёг в ладонь привычно, как продолжение его воли. Громов не целился долго, не наслаждался моментом, не пытался запугать. Он просто поднял оружие и выстрелил.
Выстрел прозвучал глухо, но беспощадно. Пуля вошла точно, без суеты. Игорь дёрнулся, стакан выпал из его руки и разбился, янтарная жидкость растеклась по полу, смешиваясь с кровью. В глазах Игоря застыло выражение, в котором не было ни боли, ни удивления — только шок от того, как буднично и неотвратимо оборвалась его жизнь.
Громов опустил пистолет, не глядя на тело. В его взгляде не было торжества, не было даже удовлетворения — только холодная уверенность, что он убрал препятствие, которое мешало ему добраться до Анны.
— Подвал, — коротко бросил он своим людям.
Те кивнули, не задавая вопросов. Один из них быстро проверил Игоря, убедился, что тот мёртв, и без лишних слов направился к двери, ведущей вниз.
Лестница в подвал была крутой и узкой, ступени скрипели под тяжёлыми шагами, будто сами стены стонали от напряжения. Воздух становился всё тяжелее, пропитанный сыростью, пылью и отчаянием, которое въелось в эти стены, как въедается в кожу въевшаяся грязь. Громов спускался первым, держа пистолет наготове, хотя умом понимал: после того, как его люди прошли здесь, живых врагов внизу быть не могло. Но привычка держать смерть в руке стала для него почти рефлексом — так спокойнее, когда внутри всё дрожит от страха не успеть.
Подвал был низким, тёмным, с бетонными стенами, от которых веяло холодом, будто сама земля здесь была мёртвой. В углу, на грубо сколоченном стуле, сидела Анна. Её руки были туго стянуты верёвкой, а волосы падали на лицо, закрывая глаза, но он узнал её по тому, как она держалась — прямая спина, сжатые плечи, будто даже сейчас она пыталась не дать себе рассыпаться.
Когда она услышала шаги, её тело дёрнулось, как от удара. Она подняла голову, и их взгляды встретились. В эту секунду весь мир сузился до одного мгновения, до этого полутёмного подвала, до её расширенных от ужаса глаз. В них не было упрёка, не было ненависти — только чистый, животный страх, который сковывал её крепче любой верёвки. И от этого страха у Громова внутри всё оборвалось.
— Анна… — прошептал он, сам не понимая, как его голос может звучать так мягко после всей той жестокости, которую он обрушил на неё. Слова застревали в горле, царапая изнутри. — Прости. Прости меня. Я не верил тебе. Я кричал на тебя, я… я направил на тебя пистолет. Я был слеп. Я был глух ко всему, кроме своей боли.
Она не ответила. Просто смотрела на него, и в этом взгляде читалось одно: «Не подходи. Пожалуйста, не подходи». Когда он шагнул ближе, она вся сжалась, втянула голову в плечи, будто ждала удара. Это движение, это инстинктивное желание укрыться от него, резануло по сердцу острее любого ножа.
Громов опустился перед ней на колени — не для позы, не для театральности, а потому, что ноги больше не держали. Руки слегка дрожали, когда он доставал нож. Одним резким движением он перерезал верёвки, но даже этот освобождающий жест она восприняла как угрозу: дёрнулась, попыталась отодвинуться, но стул не давал ей ни сантиметра пространства.
Кожа на её запястьях была красной, воспалённой, местами содранной — от попыток вырваться, от того, как грубо с ней обошлись. Увидев эти следы, Громов на секунду закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнули все его собственные ошибки: крики, пистолет, слова, которые нельзя забрать назад, потому что они уже оставили шрамы.
— Всё кончено, — тихо сказал он, убирая волосы с её лица. Он делал это осторожно, как будто она была сделана из стекла, как будто одно неверное движение могло превратить её в тысячу осколков. — Я заберу тебя отсюда. Никто больше не тронет тебя. Клянусь.
Анна медленно выдохнула, и этот выдох был похож на освобождение, на первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Она хотела что‑то сказать, но голос не слушался, застрял где‑то в пересохшем горле. Вместо слов она вдруг подалась вперёд — резко, отчаянно, почти слепо — и обхватила его за шею, прижалась к нему всем телом, дрожа так сильно, что он чувствовал эту дрожь каждой клеткой.