Пленница Громова

Громов замер. Лезвие застыло в миллиметре от кожи, и в этой неподвижности чувствовалась такая сила, что казалось, даже воздух перестал двигаться.

— Игорь, — повторил он, и имя прозвучало как ругательство, как проклятие, как звук, который он хотел бы никогда не слышать. — Какой ещё, к чёрту, Игорь?

— Тот… тот, из‑за кого Анна оказалась в этой ситуации… — прошептал охранник, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выплёвывал их вместе с кровью. — Тот, кто всё подстроил… Кто свалил на неё всё, чтобы замести следы… Чтобы ты… чтобы ты думал, что она виновата…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, ядовитые, разъедающие изнутри. Громов медленно опустил нож. Его рука дрогнула — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы понять: внутри него что‑то сломалось.

До него вдруг дошло. Всё встало на свои места с оглушающей ясностью, как будто кто‑то сорвал с глаз пелену, сквозь которую он смотрел на мир последние часы. Анна не была виновата. Все эти часы, все эти крики, пистолет, направленный ей в грудь, слова, которые он швырял ей в лицо, как камни, — всё это было построено на лжи. Его обманули. Его же люди. Его дом, его крепость, оказался дырявым, как решето, а он сам — слепым, глухим, жестоким дураком, который мучил невиновную, потому что ему было легче верить в её вину, чем признать, что кто‑то осмелился ударить по нему так подло.

Его накрыла волна эмоций — такая мощная, что на секунду он перестал дышать. Ярость на Игоря, на охранника, на себя самого. Боль за Елену, которая всё ещё лежала в коме, возможно, ставшая пешкой в этой игре. И вина — тяжёлая, липкая, въедающаяся в кожу, как кислота. Она жгла изнутри, заставляя сжимать кулаки до хруста костей, до того, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие полумесяцы.

Он отшвырнул нож, и тот звякнул о стол, звук прозвучал как насмешка над его собственной жестокостью, как эхо того, кем он был минуту назад. Громов подошёл к окну и упёрся ладонями в раму, склонив голову. Его плечи вздрагивали, но не от слёз — от ярости, от бессилия, от осознания того, сколько всего он разрушил за эти часы.

— Найди Игоря, — проговорил он, не оборачиваясь, голос его звучал глухо, будто доносился из‑под воды, из какой‑то другой реальности. — Живым или мёртвым. И найди Анну. Любой ценой.

Он повернулся, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, беспощадной решимости, в которой не осталось места ни для жалости, ни для сомнений.

— А этого, — он кивнул на охранника, который съёжился в углу, прижимая к груди искалеченную руку, будто пытаясь удержать в ней ускользающую жизнь, — заприте. Пусть живёт. Пусть помнит. Пусть каждый день смотрит на то, что осталось от его руки, и знает: это я ещё был милосерден.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но этот звук прозвучал громче любого выстрела, как печать, поставленная на новой главе его жизни. Громов шёл по коридору, и с каждым шагом в нём крепла одна мысль: он найдёт Анну. Он вернёт её. И тогда он скажет ей то, что никогда не говорил никому: он был неправ. Он причинил ей боль. И он сделает всё, чтобы это исправить — даже если для этого придётся сжечь весь мир дотла, превратить его в пепел и развеять по ветру, лишь бы она снова оказалась рядом, живая и целая.

Громов шёл по коридору, и с каждым шагом в нём крепла не просто решимость — в нём нарастала ледяная, выверенная ярость. Она уже не жгла, как раньше, не заставляла терять контроль: теперь она стала инструментом, холодным и точным, как лезвие, которым он только что пугал охранника. В голове стучала одна мысль: «Я найду её. Я всё исправлю».

Люди Громова сработали быстро — слишком быстро для обычного розыска, но для его империи это была норма. Через полтора часа на стол перед ним легла короткая сводка: Игорь снял загородный дом под чужим именем, оплатил наличными, въехал ночью, с ним двое бойцов, связи почти не использует. Адрес был отмечен на карте красной точкой — как капля крови.

Громов не стал собирать отряд. Взял только двоих — самых молчаливых, самых надёжных, тех, кто не задаёт вопросов и не теряет времени на лишние движения. Он даже не надел бронежилет: ему казалось, что любая защита сейчас — это признание слабости, а слабость он себе позволить не мог.

Машина летела по трассе, разрезая темноту фарами, словно пытаясь догнать ускользающие секунды. В салоне стояла тишина, нарушаемая только ровным голосом навигатора. Громов смотрел вперёд, не моргая, и перед глазами у него вставали не улицы и повороты, а собственные слова, брошенные Анне в лицо. «Это ты во всём виновата… Ты могла что‑то сделать…» Каждое из них теперь отзывалось внутри как удар. Он был слеп. Он хотел верить в её вину, потому что так было проще: проще злиться, проще держать дистанцию, проще не видеть, что кто‑то целенаправленно бьёт по самому больному.

Дом оказался старым, с покосившимся крыльцом и тёмными окнами, в которых не отражалось ни единого проблеска света. Только в одном, дальнем, мерцал тусклый свет — будто кто‑то зажигал и гасил лампу, проверяя, нет ли слежки.

Они вышли из машины бесшумно, как тени. Громов шёл первым, не прячась. Ему не нужно было подкрадываться: он хотел, чтобы Игорь знал, кто пришёл. Хотел, чтобы тот почувствовал этот холод раньше, чем увидит его лицо.

Дверь оказалась незапертой — и это было самой страшной деталью. Она словно приглашала войти, обещала, что здесь уже всё готово. В прихожей пахло пылью и страхом, а из комнаты доносился голос Игоря — спокойный, почти скучающий, как будто он обсуждал погоду, а не человеческую жизнь.

— …не оставляй следов. Если кто‑то появится — убирай сразу. Она слишком много знает. Документы, имена, даты… Она может всё развалить. Но сначала выясни, сколько она успела рассказать. Мне нужны точные формулировки, каждая мелочь. И только потом убьёшь. Не раньше.

Громов замер на долю секунды, и в этой тишине его собственная жестокость вдруг перестала казаться чем‑то отдельным, чужим — она стала единственно возможной реакцией на то, что он услышал. Холод внутри него стал абсолютным, лишающим сомнений.

Он шагнул в комнату. Игорь сидел в кресле, закинув ногу на ногу, в руке — стакан с янтарной жидкостью. Рядом стояли двое, напряжённые, готовые к движению. Но когда они увидели Громова, их позы сломались, как картонные: рефлекс подсказал, что перед ними не обычный враг, а сама неизбежность.

Игорь замер на долю секунды — всего лишь миг, но Громов успел заметить, как в его глазах мелькнуло не удивление, а расчёт. Он не испугался. Он оценивал шансы.