Пленница Громова

Громов всё ещё стоял у кровати Елены, не в силах отвести взгляд от её чуть приподнятой руки — этого крошечного, почти невесомого движения, в котором умещалась вся надежда его изломанной жизни. Он дышал редко и глубоко, будто боялся спугнуть момент, словно сам воздух в комнате стал хрупким, как тонкое стекло. Пальцы его подрагивали, а в груди разрасталось чувство, которому он не хотел давать имени: слишком оно было светлым, слишком не вписывалось в ту тьму, что годами обволакивала его сердце.

В этот миг дверь тихо приоткрылась, и в проёме возник один из его людей — тот самый, кто всегда появлялся тогда, когда новости были настолько плохими, что их боялись произносить вслух. Он не вошёл, будто не имел права нарушить эту секунду чуда, и только тихо, сдавленно произнёс:

— Господин… Анна пропала.

Эти слова упали в комнату, как камень в тихий пруд, и всё, что только начало оживать внутри Громова, мгновенно застыло. Время будто треснуло, расколовшись на «до» и «после». Он медленно повернул голову, и в его взгляде не было вопроса — только ледяное, безжалостное понимание: мир снова ударил туда, где было больнее всего.

— Что значит «пропала»? — проговорил он, и голос прозвучал так спокойно, что от этого спокойствия становилось по-настоящему страшно.

— Её нет в комнате. Охрана говорит, что никто не видел, как она вышла. Но… — человек запнулся, будто сам боялся произнести то, что следовало дальше, — …на полу нашли следы. Кровь. Совсем немного. И отпечаток подошвы, не из наших.

Громов резко выдохнул, и этот выдох был похож на рык загнанного зверя. Он на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь удержать внутри ярость, которая уже рвалась наружу, сжигая всё на своём пути. Потом он шагнул прочь от кровати, не оборачиваясь на сестру, будто если посмотрит ещё раз — потеряет ту холодную решимость, которая сейчас была ему нужна, чтобы не рассыпаться на куски.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что в коридоре дрогнули картины, а одна из них, качнувшись, едва не сорвалась с крюка. Его шаги по коридору звучали как удары молота, каждый из них отдавался в стенах, в полу, в самой атмосфере дома, заставляя всех, кто попадался на пути, прижиматься к стенам и замирать, стараясь стать невидимыми. Он не шёл — он нёс себя, как оружие, готовое к бою, как клинок, который уже жаждал крови.

— Ко мне, — рявкнул он первому попавшемуся человеку в чёрном костюме. — Немедленно. И пусть приведут того охранника, который дежурил у восточного крыла.

Через десять минут его привели. Охранник шёл, едва переставляя ноги, его лицо было серым, как пепел, глаза бегали, как загнанные звери, не находя ни одной точки, за которую можно было бы уцепиться. Его втолкнули в кабинет Громова, где воздух был густым от напряжения, а свет — резким, безжалостным, выхватывающим каждую морщинку, каждую каплю пота на его лице, делая его страх почти осязаемым.

Громов не сел. Он стоял у окна, спиной к комнате, глядя на тёмный сад, где тени сплетались в причудливые узоры, похожие на паутину, в которой уже кто‑то запутался. Он не поворачивался долго — так долго, что охранник начал мелко дрожать, и эта дрожь постепенно захватывала всё его тело, заставляя зубы стучать, а руки бессильно подрагивать. В этой тишине каждый вдох звучал как приговор.

— Ты знаешь, почему ты здесь, — произнёс Громов, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, и от этого спокойствия становилось страшнее, чем от крика. — Анну выкрали. Прямо из‑под носа. Из моего дома. Из‑под твоей смены.

Охранник сглотнул, и звук этот прозвучал в тишине оглушительно, как удар хлыста.

— Я… я не знаю… Я был на посту… Потом услышал шум…

Громов резко развернулся. Его движение было стремительным, хищным, почти нечеловеческим в своей скорости. Он оказался перед охранником так быстро, что тот отшатнулся, ударившись спиной о стену, и на мгновение застыл, прижатый не столько физической силой, сколько тяжестью этого взгляда — взгляда человека, для которого сейчас не существовало ни жалости, ни сомнений.

— Не лги мне, — процедил Громов, и в его голосе уже не было спокойствия — только сталь, острая и беспощадная, готовая резать не только слова, но и плоть. — Ты знаешь. Ты всё знаешь. Кто её забрал?

Охранник замотал головой, но в глазах мелькнуло что‑то — капля вины, капля страха, которая выдала его раньше слов, как капля крови выдаёт рану.

— Молчишь? — Громов шагнул ближе, так близко, что охранник почувствовал запах его одеколона, смешанный с запахом пороха и ярости, и этот запах въедался в лёгкие, мешая дышать. — Хорошо. Молчи. Я умею ждать. Но я умею и делать так, чтобы заговорили.

Он отошёл к столу, открыл ящик и достал нож — простой, рабочий, с тяжёлой рукоятью и идеально заточенным лезвием. Металл тускло блеснул в свете лампы, и этот блеск был холодным, бездушным, как сама смерть.

Охранник побледнел, его губы задрожали, а в глазах отразился такой ужас, будто он уже видел, как это лезвие входит в его плоть.

— Нет… пожалуйста…

— Пожалуйста, — повторил Громов, словно пробуя слово на вкус, и оно ему не понравилось, как горький яд. — Ты говоришь «пожалуйста», когда мою гостью... женщину... украли из моего дома?

Он схватил охранника за руку, резко, безжалостно, так, что кости хрустнули под его пальцами, и прежде чем тот успел понять, что происходит, одним движением отрезал ему мизинец.

Крик разорвал тишину, отразился от стен, впился в уши, как тысяча иголок. Кровь хлынула, заливая стол, капая на пол, собираясь в тёмные лужицы, которые медленно расползались, как символы его собственной жестокости. Охранник обмяк, его глаза закатились, но Громов не дал ему потерять сознание. Он встряхнул его, как тряпичную куклу, и прижал лезвие к следующему пальцу, чувствуя, как металл чуть дрожит в его руке — не от слабости, а от напряжения всей той ярости, что копилась в нём годами.

— Кто её забрал? — прошипел он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Говори. Сейчас. Или я буду продолжать, пока пальцев не останется. Пока ты не станешь ничем. Пока от тебя не останется только кровь и боль.

Охранник захлебнулся собственным криком, его тело содрогалось, но он уже не мог сопротивляться. Слёзы смешивались с потом, катились по щекам, падали на залитый кровью стол, растворяясь в алой жиже.

— Люди Игоря… — выдохнул он, голос его был хриплым, надломленным, будто каждое слово разрывало ему горло. — Они… они пришли… сказали, что ты приказал… Я поверил… Я не знал…