Пленница Громова

Глава 13.

Когда Анна очнулась, мир вокруг был чёрным, как выжженная земля. Сначала она почувствовала не зрение, а осязание: жёсткие верёвки врезались в запястья и лодыжки, удерживая её на твёрдом, неудобном стуле, чьи углы впивались в спину, напоминая, что она пленница. Потом пришёл запах — затхлый, сырой, с примесью пыли и старой краски, будто помещение давно не проветривали, будто здесь годами копилась чужая злоба. И только потом — свет.

Одна лампочка, голая, без плафона, горела прямо над ней, выхватывая из темноты её руки, колени, часть пола вокруг, но оставляя всё остальное в непроглядной тьме. Этот свет был не спасением, а ловушкой: он освещал только её, делая мишенью, выставляя напоказ её страх.

Анна дёрнулась, попыталась встать, но верёвки держали крепко, безжалостно, впиваясь в кожу, оставляя на ней красные полосы, которые начинали гореть, как ожоги. Паника поднималась изнутри, горькой волной подступая к горлу, мешая дышать. Она огляделась, вглядываясь в темноту, пытаясь найти хоть что‑то знакомое, хоть намёк на выход. Но тьма была плотной, будто её можно было потрогать, будто она обволакивала, душила, не давая сделать глубокий вдох.

И тут она услышала шуршание. Тихий, едва уловимый звук, какой бывает, когда кто‑то меняет позу, когда ткань касается ткани. Анна замерла, прислушиваясь, и страх превратился в ледяную иглу, вонзившуюся в грудь, сковывая движения, заставляя сердце биться так сильно, что оно, казалось, могло пробить рёбра. Она вперилась взглядом в темноту напротив, пытаясь разглядеть хоть силуэт, хоть движение.

Секунды тянулись, как вечность. А потом в нескольких метрах от неё вспыхнул огонёк зажигалки. Он на мгновение выхватил из тьмы очертания стула, чью‑то фигуру, неподвижную, выжидающую. Пламя дрогнуло, осветив лицо, и тут же погасло. Но этого мгновения хватило.

Анна узнала его.

Перед ней сидел Игорь — её бывший парень, из‑за которого она и попала в эту передрягу, человек, который когда‑то казался ей заботливым, а теперь выглядел как воплощение кошмара. Он медленно встал со стула, шагнул ближе, и теперь она видела его целиком: небрежная поза, лёгкая ухмылка, сигарета между пальцами. Он остановился прямо перед ней, наклонился, так близко, что она чувствовала запах табака и одеколона — знакомый, когда‑то приятный, а теперь казавшийся ядовитым, въедающимся в лёгкие, заставляющим кашлять.

Он выпустил дым ей в лицо, медленно, нарочно, наблюдая, как она морщится, как слёзы выступают на глазах, как она пытается отвернуться, но не может. И тогда он заговорил — тихо, зловеще, растягивая слова, будто смаковал каждое, как деликатес:

— Ну, здравствуй, дорогая моя нерешённая проблемка. Я уж думал, придётся напрягать связи чтобы тебя убили в тюрьме. А ты сама так удачно попала в руки. Знаешь, иногда судьба делает такие подарки, что даже придумывать ничего не надо.

Анна смотрела на него, и в груди поднималась не только паника, но и злость — острая, обжигающая, дающая силы. Она сжала пальцы в кулаки, насколько позволяли верёвки, и процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё тряслось:

— Ты… Ты во всем виноват, это ты подмешал мне ту дрянь чтобы я не рассказала про документы…

Игорь не стал отрицать. Он лишь приподнял бровь, будто её догадка его позабавила, и усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только холодная, расчётливая жестокость.

— Умная. Слишком умная для своего же блага. Именно поэтому с тобой всегда было столько хлопот. Но теперь хлопоты заканчиваются. Потому что теперь ты будешь делать ровно то, что я скажу. Или… — он сделал паузу, позволяя угрозе повиснуть в воздухе, тяжёлой, осязаемой, — …или всё станет очень плохо. Для всех.

Его голос звучал спокойно, и от этого спокойствия Анне становилось ещё страшнее: она поняла, что перед ней не тот парень, который забывал купить ей кофе, а чужой, безжалостный человек, для которого она — лишь деталь механизма.

— Для кого всех? — выдохнула она, и в этом вопросе была не просто попытка понять, а отчаянная надежда, что всё это — какая‑то чудовищная ошибка, что в этом кошмаре есть логика, которую можно разрушить.

Игорь резко подался вперёд, схватил её за подбородок, жёстко, больно, так, что зубы клацнули, а по коже побежали мурашки ужаса. Его пальцы впивались в её лицо, как когти, и в этот момент вся его показная расслабленность исчезла, обнажив чистую, неприкрытую ярость.

— Документы, которые ты заметила, с левыми цифрами, — прошипел он, и его голос больше не был ровным: он срывался, дрожал от злости, потому что она действительно разрушила его план, и он не мог этого простить. — Они подставные. Ты просто не вовремя влезла. Не вовремя! Ты должна была сидеть тихо, как хорошая девочка, а не разнюхивать, не совать нос туда, куда не просят!

Он встряхнул её, несильно, но достаточно, чтобы голова мотнулась, а в глазах потемнело от страха и боли.

— Лучше бы ты ходила за мной по пятам, как влюблённая дурочка, и ничего не разнюхивала. Ничего бы с тобой не случилось. А теперь из‑за тебя всё летит к чертям!

Анна рванулась, вырвала подбородок из его хватки, чувствуя, как кожа горит там, где он её касался. Она смотрела на него с такой ненавистью, что даже в этой темноте, наверное, можно было увидеть, как из её взгляда сыплются искры.

— Компания в которой мы работали как то связана с Громовым?

Игорь отступил на шаг, снова взял сигарету, затянулся, выпустил дым, и на секунду в этом движении было что‑то почти нормальное, будто они просто стояли и болтали. Но потом он рассмеялся — коротко, горько, без капли веселья.

— Если бы ты не сбила Елену в тот день, она бы подписала акт о передаче доли в компании Громова на меня. У неё были полномочия, она была его доверенным лицом. А этими подставными счетами, которые ты заметила, — он почти выплюнул эти слова, как что‑то мерзкое, — я бы добил Громова. Довёл бы его до банкротства, до суда, до полного краха. Всё было продумано до мелочей. А ты… ты просто взяла и разрушила всё одним движением руля. Одним проклятым движением!

Он замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине Анна услышала, как дрожит его голос — не от страха, а от бессильной ярости человека, который столько времени строил планы, а теперь видит, как они рассыпаются в прах.

* * *