Страница 31 из 44
В комнате повисла секунда, растянувшаяся в вечность. Громов стоял, не дыша, с пистолетом в опущенной руке, и смотрел на сестру так, будто боялся моргнуть и разрушить это чудо. В его глазах, ещё недавно полных ярости, теперь плескалась такая отчаянная, обнажённая надежда, что от неё становилось больно смотреть. Это был взгляд человека, который столько времени жил в темноте, что первый луч света казался ему невыносимо ярким.
Анна смотрела то на Елену, то на Громова, и мир вокруг неё начал стремительно темнеть, как будто кто‑то медленно опускал занавес. Переизбыток эмоций, напряжение, которое держало её на ногах последние часы, внезапно исчезло, оставив после себя только пустоту и свинцовую усталость, тяжёлую, как мокрый камень. Силы покинули её, колени подогнулись, и она начала падать.
Последнее, что она успела почувствовать, — это как Громов метнулся к ней, отбросив пистолет на стол с глухим стуком, который прозвучал как освобождение. Он успел подхватить её, не дав удариться об пол, и на мгновение его руки, только что сжимавшие оружие, теперь бережно, почти трепетно удерживали её, словно он вдруг осознал, что в этой комнате есть не только боль, но и необходимость кого‑то защищать.
А потом тьма окончательно сомкнулась над ней, и Анна провалилась в беспамятство, унося с собой все невысказанные слова, всю вину и страх, оставляя после себя лишь тишину, нарушаемую только мерным писком приборов — холодным, безжалостным отсчётом секунд, которые теперь несли не только угрозу, но и хрупкую надежду.
Громов, всё ещё держа Анну на руках, на секунду замер, будто не знал, куда её деть, как совместить в одном мгновении необходимость защитить и потребность броситься к сестре. Его пальцы впивались в ткань её одежды, словно он боялся, что, отпустив, потеряет сразу обеих. Потом резко окликнул одного из охранников, стоявших у двери, словно только сейчас вспомнил, что не один в этом доме, полном теней и угроз:
— Возьми её. Отнеси… куда‑нибудь. Пусть врачи посмотрят.
Охранник шагнул вперёд, принял Анну из его рук с той механической точностью, с какой исполняют приказы, не задавая вопросов. В этом движении не было ни заботы, ни жестокости — только холодная функциональность. И Громов даже не заметил, как взгляд охранника скользнул в сторону, как в нём мелькнуло что‑то, чего не должно было быть у верного человека: короткая, едва уловимая тень удовлетворения, будто он только что провернул ход, о котором никто не должен был догадаться.
— Быстрее, — рявкнул Громов, уже не глядя на Анну, весь его мир сузился до кровати, до сестры, до той едва заметной дрожи пальцев, которая могла быть миражом, а могла быть чудом. — И позовите врачей. Сейчас же!
Охранник кивнул, развернулся и пошёл прочь, унося Анну по коридору, где свет от ламп ложился на пол жёлтыми прямоугольниками, похожими на ловушки, расставленные самой судьбой. Каждый его шаг отдавался глухим эхом, будто дом запоминал это движение, чтобы потом предъявить счёт. А Громов уже не смотрел ему вслед. Он склонился над Еленой, коснулся её запястья, будто проверяя, не исчезла ли она, не растворилась ли в воздухе, как сон. Кожа сестры была прохладной, но в ней чувствовалась жизнь — слабая, едва уловимая, но настоящая.
— Она пошевелилась, — проговорил он, и голос его звучал непривычно — не властно, а почти умоляюще, как у человека, который просит вселенную не отнимать последнее. — Она пошевелила рукой. Скажите, что это не ошибка.
Врачи, которых он только что выгнал, теперь осторожно вернулись, стараясь не шуметь, не нарушать эту хрупкую минуту. Один из них, седой, с усталыми глазами, подошёл ближе, проверил показатели, прислушался к дыханию, посмотрел на мониторы, где линии вдруг стали чуть увереннее, ровнее, будто сердце Елены решило: «Ещё не время».
— Это не ошибка, — тихо, но твёрдо произнёс он, и в его голосе звучало не просто профессиональное спокойствие, а искреннее удивление, граничащее с благоговением. — Мы давали пару процентов, что она вообще проснётся. А теперь… Теперь показатели в норме. Не идеальные, но стабильные. Это чудо. Ей нужно время, покой, наблюдение. Но она борется. И у неё есть шанс.
Громов слушал эти слова, и напряжение, годами стягивавшее его, будто дало первую трещину. Он не улыбнулся — он не умел улыбаться в такие моменты, но в его глазах на мгновение мелькнуло что‑то похожее на свет. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и отошёл на шаг, давая врачам пространство, чтобы делать свою работу.
А в это время коридор жил своей, скрытой жизнью. Охранник, нёсший Анну, не свернул к гостевым комнатам, не пошёл по привычным маршрутам. Он прошёл дальше, мимо знакомых дверей, туда, где дом становился чужим, где стены были толще, а шаги звучали глуше, будто их поглощала сама тишина. Он вынес её из дома через чёрный ход, где пахло дождём и сырой землёй, где ветер швырял в лицо холодные капли, словно пытался предупредить, остановить. Там, в тени крыльца, стояли люди в масках — безликие, неподвижные, как статуи, слепленные из мрака.
Он передал Анну им, коротко, без лишних слов, и те приняли её так, будто ждали этого момента давно, будто она была не человеком, а предметом, деталью чужого плана. Никто не сказал ни слова. Только глухой стук двери, отрезавшей её от дома Громова, прозвучал как приговор, как щелчок замка на клетке, из которой уже не выбраться.