Пленница Громова

Глава 12.

Громов вывел Анну из кабинета, будто отрезая путь назад: каждый его шаг был твёрдым, тяжёлым, как приговор, и эхо этих шагов катилось по коридору, выметая из углов тишину. В воздухе пахло полиролью и чем‑то ещё — холодным, безжизненным, словно сам дом затаил дыхание, зная, что сейчас случится что‑то непоправимое.

Он вёл её вниз, в гостиную, где свет не согревал, а резал: резкие полосы из окон выхватывали из полумрака острые углы мебели, подчёркивая, что здесь нет уюта, нет места слабости — только видимость порядка, выстроенного на жёстких правилах и страхе.

В гостиной он резко бросил одному из слуг:

— Чай. Быстро.

Голос прозвучал так, что человек дёрнулся, будто от удара током, и метнулся прочь, едва не сбив столик. Громов усадил Анну на диван — не помог, а именно усадил, опустив на сиденье почти насильно, с такой силой, что она почувствовала, как пружины впились в спину. Он сел напротив, так близко, что между ними не оставалось ни сантиметра спасительного пространства, и этот минимум расстояния ощущался как угроза.

Он сверлил её взглядом, в котором не было ни капли тепла, только голая, обнажённая потребность узнать правду, даже если она разорвёт его изнутри. В его глазах читалась жестокость — не звериная, а холодная, расчётливая, отточенная годами власти: он был готов вытрясти из неё каждое слово, если потребуется.

— Рассказывай, — произнёс он тихо, и от этой тишины Анне стало страшнее, чем от крика: в ней чувствовалась готовность перейти к действиям, если слова не будут достаточно честными. — Про тот день. Всё. С самого начала. Почему в твоей крови оказались психотропные вещества. Зачем ты вообще села за руль.

Анна сжала пальцы так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Она смотрела не на него, а куда‑то в точку над его плечом, будто если встретится с его глазами, то просто рассыплется. И начала говорить. Голос сначала был тихим, ломающимся, но постепенно, от слова к слову, становился твёрже, будто сама правда давала ей силы.

— Я приехала на вечеринку к своему парню, — прошептала она, а потом, словно прорвало плотину, заговорила быстрее, сбивчиво, глотая воздух между фразами. — Мы познакомились на работе. Он всегда просил меня делать за него проекты… Я вроде как любила его, поэтому помогала. А в тот день я заметила неточность в документах — серьёзную, такую, что если бы начальство узнало, ему бы конец пришёл. Я привезла их с собой… Хотела просто показать, заставить его признаться, чтобы он сам всё исправил. Но мы немного поссорились. Я начала обвинять его в подставах, в краже денег в фирме. Он менялся на глазах: сначала смеялся, потом злился, потом смотрел так, будто я уже не девушка, которую он когда‑то целовал, а враг.

Она на секунду замолчала, сглотнула, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на стыд — стыд за собственную доверчивость, за то, что позволила себе верить.

— Потом мне стало плохо. Очень быстро. Как будто пол ушёл из‑под ног. Я помню, как кто‑то хохотал рядом, чьи‑то руки, запах дешёвого парфюма… Они хотели снять видео. Компрометирующее. Чтобы потом шантажировать меня, чтобы я молчала. Я поняла это в ту самую секунду, когда мир начал плыть. И я сумела сбежать. Из последних сил. Вырвалась, выскочила на улицу, прыгнула за руль. Я хотела остановиться за поворотом, честно. Хотела. Но тут на дорогу выскочила ваша сестра.

Имя повисло в воздухе, как осколок льда, и в комнате будто стало на несколько градусов холоднее. Анна подняла глаза, впервые посмотрев Громову прямо в лицо, и в этом взгляде была не дерзость, а отчаянная, горькая честность, признание своей уязвимости.

— Она будто сделала это специально. У неё было время перебежать дорогу или отойти назад. Но она целенаправленно вышла на середину… Будто хотела, чтобы её сбили.

Громов дёрнулся, как от удара, и на мгновение в его лице проступила такая боль, что она почти выглядела как рана. Но он не позволил боли остаться — он превратил её в ярость. Его лицо исказилось, черты заострились, а в глазах вспыхнуло что‑то такое, от чего у Анны кровь застыла в жилах: это была не просто злость, а жестокая, беспощадная решимость заставить мир заплатить за то, что случилось с его сестрой.

Он резко выбросил руку вперёд и выбил чашку из её пальцев. Фарфор звякнул, разбиваясь на мелкие осколки, и разлетелся, как осколки её прежней жизни. Чай растёкся тёмной лужицей, похожей на кровь, и пятно медленно расползалось по ткани дивана, словно подтверждая, что теперь всё будет другим.

Громов схватил Анну за плечи, рывком поднял с дивана и прижал к себе, нависая над ней, дыша тяжело, яростно, так, что она чувствовала жар его гнева, обжигающий, как пламя.

— Не смей! — рявкнул он ей прямо в лицо, так, что она почувствовала на щеках брызги его слов, и в этом крике было столько боли, что он звучал как стон, замаскированный под ярость. — Не смей говорить, что моя сестра хотела умереть! Она хотела жить! Она была молодой, глупой, иногда злой, но она хотела жить! И она не могла этого сделать! Не могла!

Его голос раскатился по комнате, заставляя вибрировать стёкла, а Анну — сжаться от ужаса, чувствуя себя крошечной и беззащитной перед этой бурей. Он отпустил её так же резко, как схватил, и она пошатнулась, едва удержавшись на ногах, а в груди всё сжалось от понимания: он не просто злился — он был готов сломать всё вокруг, лишь бы не принимать эту версию событий.

Громов отступил на шаг, будто сам испугался собственной ярости, но тут же снова взял себя в руки — жёстко, безжалостно, как человек, который привык держать эмоции в железной клетке и выпускать их только тогда, когда они нужны как оружие.

Он схватил её за локоть, но не для того, чтобы причинить боль, а чтобы увести, утащить прочь из этой комнаты, где слова уже ранили слишком сильно. Его пальцы впивались в кожу, оставляя следы, и эта физическая боль странным образом заземляла Анну, напоминала, что она всё ещё здесь, всё ещё жива.

Он повёл её по коридору, через другое крыло дома, туда, где царила другая тишина — тяжёлая, больничная, пропитанная запахом лекарств и безнадёжности. Двери здесь были чуть приоткрыты, свет — приглушённым, почти стыдливым, будто дом стеснялся показывать эту сторону своей жизни.

Они остановились у одной из комнат. Громов на секунду замер, будто собираясь с силами, и в этот момент Анна увидела, как дрогнул его взгляд — всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы понять: за всей его жестокостью прячется невыносимая боль. Но потом он снова надел маску холода и буквально втолкнул Анну внутрь.