Страница 28 из 44
Анна видела, как он подносит стакан к губам, и время будто растянулось. Секунда застыла, как капля смолы, удерживая в себе весь ужас происходящего, сгущая воздух до состояния вязкой смолы. И тогда она приняла решение.
С отчаянным, почти звериным рывком она выпрыгнула из шкафа, метнулась вперёд и, не думая о последствиях, выбила стакан из рук Громова. Стекло звякнуло, вода брызнула во все стороны, разлетаясь мелкими каплями, похожими на слёзы, а сама Анна, не сумев удержать равновесие, упала прямо ему на колени.
На мгновение в комнате повисла мёртвая тишина — та самая, которая бывает перед взрывом, когда мир замирает на долю секунды, чтобы потом рухнуть. Все замерли: Громов с расширенными от неожиданности глазами, охранник с лицом, в котором вдруг проступила холодная, расчётливая жестокость, обнажившаяся, как лезвие.
— Этот охранник что‑то подмешал в графин! — выкрикнула Анна, голос её сорвался, дрогнул, но звучал твёрдо, отчаянно, как крик человека, который стоит на краю и всё равно решается шагнуть вперёд, чтобы спасти другого. — Я видела! Он вылил из пузырька!
Громов не колебался ни секунды. Он резко оттолкнул Анну, и она упала на пол, больно ударившись локтем, но даже не почувствовала боли — она растворилась в вихре адреналина и ужаса. В ту же секунду охранник рванул руку к кобуре, выхватывая пистолет. Его движение было быстрым, отточенным, смертоносным, будто он был создан только для того, чтобы убивать.
Но Громов оказался быстрее. Он выхватил оружие с такой скоростью, что движение слилось в один размытый жест, и выстрелил. Хлопок прозвучал оглушительно, резко, как удар грома в замкнутом пространстве, и эхо этого звука ещё долго вибрировало в воздухе, оседая на коже ледяными мурашками. Пуля попала охраннику точно в грудь. Тот замер на долю секунды, будто не веря, что это происходит с ним, что его безупречный план рассыпался от одного движения, а потом рухнул на пол, утягивая за собой тень прежней уверенности, оставляя после себя только тишину и запах пороха.
Громов стоял, держа пистолет наготове, и смотрел на тело, не моргая. Его лицо было непроницаемым, будто он только что не убил человека, а стёр с доски ненужную фигуру, не испытывая ни сожаления, ни торжества. Потом он медленно опустил оружие и перевёл взгляд на Анну.
Она сидела на полу, прижавшись спиной к ножке кресла, и смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, шок и странное, отчаянное облегчение, будто она только что вырвалась из лап смерти. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а пальцы судорожно сжимали край юбки, словно эта ткань была единственной опорой в рушащемся мире.
Громов сделал шаг к ней, потом ещё один. Он не кричал, не обвинял, не благодарил — он просто смотрел, будто пытался понять, что только что произошло и как теперь с этим жить, как совместить в себе ярость и благодарность, жестокость и потребность защитить.
— Ты могла погибнуть, — проговорил он наконец, и в его голосе не было ни гнева, ни тепла — только холодная, горькая правда, острая, как осколок стекла. — Если бы он выстрелил на полсекунды раньше…
Анна хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле, сжимая его колючей проволокой. Она только покачала головой, будто отрицая саму возможность этого «если», не желая даже мысленно допускать, что всё могло закончиться иначе.
Громов протянул ей руку. Не грубо, не властно, а так, будто сам не был уверен, имеет ли право её касаться, будто боялся, что она рассыплется от одного прикосновения.
— Вставай, — сказал он тихо, но в этом «вставай» было больше силы, чем в любом крике, больше власти, чем в приказе. — Теперь ты в безопасности. Пока я здесь — ты в безопасности.
Анна медленно вложила свою ладонь в его, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг её руки — крепко, надёжно, без намёка на жестокость, без желания причинить боль. И впервые за долгое время она поверила, что это может быть правдой, что среди всей этой тьмы может найтись хотя бы один островок, где можно перевести дух.