Страница 27 из 44
— Приведи костюм в порядок, — произнёс он холодно, почти безразлично, хотя внутри у него всё кричало, разрывалось, билось о рёбра, как пойманная птица. — И чтобы через час он был сухим, выглаженным и висел в моём шкафу. Если не успеешь — будешь отвечать.
С этими словами он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули, а по полу пробежала мелкая дрожь, словно дом тоже содрогнулся от этой вспышки ярости.
Анна осталась стоять посреди комнаты, прижимая дрожащую руку к губам, на которых ещё чувствовался его жёсткий поцелуй — горький, как пепел. В груди всё сжималось от страха и чего‑то ещё, чего она не могла назвать, чего боялась даже подумать. Она смотрела на дверь, будто та могла снова распахнуться и выпустить из себя этот ураган, который только что пронёсся по её жизни.
А за дверью Громов прислонился спиной к стене, закрыл глаза и стиснул кулаки до хруста, до белых костяшек, до того, что ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы. Он пытался унять бурю, которая рвала его изнутри, но она только набирала силу.
«Я не должен этого чувствовать, — повторял он про себя, как заклинание, как молитву, как проклятие. — Она виновата. Она сломала всё. Но почему тогда мне кажется, что без неё всё сломается окончательно?»
В этом внутреннем споре не было победителя. Только боль. Только бесконечное, изматывающее противоречие, которое грозило разорвать его на части.
Анна привела костюм в порядок: высушила, выгладила, убрала каждую едва заметную морщинку — так, чтобы даже самый придирчивый взгляд не нашёл изъяна. Движения были механическими, будто она действовала не сама, а по чьей‑то чужой воле, словно её руки жили отдельно от разума. Пальцы всё ещё подрагивали, а в голове звенело от напряжения, будто внутри неё бился набат, не давая ни секунды покоя. Но она заставляла себя быть собранной — ведь малейшая ошибка здесь стоила слишком дорого.
Потом переоделась в сухую одежду — простую, неприметную, словно хотела снова стать невидимкой, раствориться в тенях этого дома, где каждый угол будто шептал об опасности.
Когда всё было готово, она тихо вышла в коридор. Дом Громова жил своей, особой жизнью: здесь не было суеты, но и тишины настоящей тоже не было — в каждом углу чувствовалось напряжение, густое и тяжёлое, как предгрозовой воздух. Казалось, стены хранили невысказанные угрозы, впитали в себя шёпот приказов, скрип затворов, тяжесть чужих решений. Анна шла, стараясь ступать бесшумно, и прислушивалась к каждому звуку: к отдалённому гулу голосов, к скрипу паркета, к собственному прерывистому дыханию, которое звучало в ушах слишком громко, почти предательски.
Она нашла комнату Громова почти случайно — та пряталась в дальнем крыле, за тяжёлой дверью, которую не сразу заметишь, будто её специально скрывали от чужих глаз. Анна тихо постучала, но ответа не последовало. Она помедлила секунду, будто давая себе шанс передумать, а потом всё же повернула ручку и вошла.
Комната была тёмной — не просто затемнённой, а будто пропитанной мраком, словно тьма здесь была не отсутствием света, а самостоятельной сущностью. Плотные шторы не пропускали ни луча, и только узкие полосы от щелей ложились на пол, как лезвия, рассекающие пространство. Мебель была массивной, строгой, без лишних деталей: тяжёлый письменный стол, кресло с высокой спинкой, книжные шкафы, набитые томами, которые, казалось, никто никогда не открывал — они стояли здесь не для чтения, а как часть декорации власти. В воздухе витал едва уловимый запах кожи, табака и чего‑то холодного, металлического, будто здесь обитала не жизнь, а тень жизни, застывшая в ожидании беды.
Анна застыла на пороге, чувствуя, как по спине ползёт холодок, пробираясь под ткань одежды, сковывая движения. Ей хотелось развернуться и уйти, но ноги будто приросли к полу, прибитые тяжестью момента. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и вдруг её взгляд упал на шкаф. Не раздумывая, она потянула дверцу — и замерла, поражённая.
Внутри висели десятки рубашек и костюмов, почти однотипных, будто отлитых по одной форме, выверенных до миллиметра. Преобладал чёрный — глубокий, матовый, поглощающий свет, не дающий ему ни малейшего шанса отразиться. Были и тёмно‑серые, и угольно‑синие оттенки, но все они сливались в единую мрачную гамму, в монохромную исповедь характера. Казалось, что чёрный цвет был не просто выбором, а сутью Громова — он пропитывал его пространство, его стиль, его душу. В этом гардеробе не было места свету, не было намёка на мягкость, на уязвимость, на что‑то человеческое.
Анна стояла, глядя на ровные ряды одежды, и в груди поднималось странное чувство: не восхищение порядком, а почти ужас перед этой абсолютной, выверенной монохромностью, перед тем, как легко человек может стереть из своей жизни все краски. Она задумалась, пытаясь собрать мысли в кучу, и в этот момент позади послышались шаги.
Резко, до звона в ушах, до ледяного кома в горле, который перекрывал дыхание. Анна не успела даже обернуться. Инстинкт, тот самый, что годами учил её прятаться, чтобы выжить, сработал быстрее разума. Она метнулась к шкафу, нырнула в глубь, где пахло шерстью и крахмалом, и едва успела прикрыть дверь, оставив лишь узкую щёлку, через которую пробивался тусклый свет, похожий на тонкую полоску надежды.
В комнату вошёл один из охранников Громова — высокий, с лицом, лишённым всякого выражения, будто его вырезали из камня, не потрудившись добавить ни капли человечности. Он осмотрелся, убедился, что в комнате никого нет, и молча подошёл к графину с водой. Из кармана он достал маленький пузырёк, откупорил его и вылил содержимое в воду — одним быстрым, отработанным движением, будто делал это уже не в первый раз. Анна смотрела на это сквозь щёлку, и кровь стучала в висках так громко, что, казалось, охранник должен был услышать этот бешеный ритм, выдать её одним звуком.
Он постоял ещё мгновение, прислушиваясь к тишине, потом направился к двери. Анна уже готова была выдохнуть, но в этот момент в комнату вошёл Громов.
Он шёл уверенно, чуть наклонив голову, и о чём‑то коротко переговаривался с охранником. Слова были неразборчивыми, но тон — жёстким, деловым, отточенным годами власти. Громов подошёл к столику, взял стакан, налил воды. Всё происходило так буднично, так спокойно, что от этого становилось ещё страшнее — будто смерть могла прийти в самом обыденном жесте, в самой привычной рутине.