Пленница Громова

Глава 9.

Громов покинул кабинет, хлопнув дверью с той сдержанной силой, которая не оставляла места для сомнений: спорить бесполезно, просить — унизительно. Шаги его стихли в коридоре, и тишина, которая пришла следом, была не облегчением, а новым видом давления — будто дом затаил дыхание и теперь ждал, что она сделает хоть одно неверное движение.

Анна ещё какое‑то время сидела прямо, сцепив пальцы, чтобы дрожь не выдала её. Листы перед ней расплывались, строчки сливались в сплошную серую полосу. Боль в рёбрах, старая, из прошлого, вдруг напомнила о себе тупой, настойчивой пульсацией, будто тело решило, что раз разум больше не справляется, оно само напомнит: ты ранена, тебе нельзя расслабляться.

Постепенно плечи её опустились, голова склонилась ниже, и она сама не заметила, как задремала — прямо за столом, среди кучи бумаг, с лицом, уткнувшимся в сгиб локтя, с этими короткими, неровно обрезанными прядями, которые теперь топорщились, открывая шею, делая её ещё более беззащитной.

Она спала неспокойно: вздрагивала от каждого шороха, бормотала что‑то неразборчивое, и в этом бормотании то и дело проскальзывало имя — Елена. Вина не отпускала её даже во сне, тянула за собой в тёмные коридоры воспоминаний, где каждый поворот был ловушкой.

А потом дверь снова открылась. Но не тихо, как в прошлый раз, а с резким, нетерпеливым толчком. Громов вернулся — и на этот раз он не пытался притворяться, что зашёл по делу. Он шагнул внутрь, взгляд метнулся к столу, и то, что он увидел, ударило по нервам, как разряд тока: она спала. Спала, пока он мерил шагами свой кабинет этажом выше, пока пытался заставить себя сосредоточиться на отчётах, которые не желали складываться в стройную картину. Пока он не спал из‑за неё.

Не из‑за работы. Из‑за неё.

Он подошёл к столу в два жёстких шага и резко дёрнул Анну за плечо.

— Просыпайся! — рявкнул он, и звук собственного голоса показался ему чужим — слишком громким, слишком рваным, будто он сдерживал что‑то куда более опасное, чем раздражение.

Анна вздрогнула, резко выпрямилась, глаза распахнулись, в них на секунду мелькнул чистый, животный страх — тот самый, который появляется, когда ты не понимаешь, где ты и что сейчас будет. Потом она увидела его, и страх сменился привычной покорностью, быстрой, как защёлкивающийся замок.

— Простите, — прошептала она, торопливо поправляя волосы, которых почти не было, будто пыталась вернуть то, чего уже не существовало. — Я не хотела… Я просто на секунду…

Громов смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна злости — но не на неё. На себя. На то, что даже сейчас, с этими растрёпанными, коротко обрезанными волосами, с тёмными кругами под глазами и дрожащими пальцами, она выглядела… красивой. Не той глянцевой, показной красотой, которую он привык игнорировать, а какой‑то упрямой, выжившей, вопреки всему. И это бесило его до скрежета в зубах.

«Зачем я это сделал?» — мысль снова вонзилась, острая и безжалостная. Он ведь тогда, утром, специально приказал обрезать эти длинные волосы — не как наказание, а как способ избавиться от этой глупой, неуместной тяги. Он злился на себя за то, что не мог оторвать от них взгляд, за то, что ловил себя на том, что следит, как они падают ей на лицо, как она отводит их дрожащей рукой. Он хотел стереть эту деталь, эту нелепую деталь, которая цепляла его с того самого дня, когда он впервые её увидел. Она тогда стояла у двери, сжавшись, будто хотела стать невидимой, а он смотрел и понимал: эта девушка уже прошла через ад — и всё равно держалась прямо. И с того дня она въелась ему в сердце, как заноза, которую невозможно вытащить, не разорвав кожу.

Теперь он смотрел на её короткие, неровные пряди и чувствовал не удовлетворение от того, что стёр раздражающую деталь, а глухую, тянущую пустоту. Будто, убирая то, что его цепляло, он случайно стёр и часть её самой.

— Ты не для того здесь, чтобы спать, — процедил он, стараясь вложить в голос всю ту холодную сталь, к которой привык, которая всегда спасала его от лишних мыслей. — Время идёт.

Анна кивнула, не поднимая глаз, и снова склонилась над бумагами. Пальцы её дрожали, но она упрямо сжимала их, заставляя себя двигаться, разбирать строки, цепляться за работу, как за тонкую верёвку над пропастью.

Громов хотел сказать ещё что‑то резкое, что‑то такое, что вернуло бы всё на свои места, стёрло бы это нелепое, царапающее чувство, которое никак не хотело уходить. Но слова застряли где‑то в горле, непривычные, тяжёлые. Вместо этого он сухо кивнул на папку.

— Продолжай. Есть ещё два отчёта. И постарайся больше не засыпать. Мне не нужны ошибки из‑за твоей усталости.

Он развернулся и вышел, на этот раз не пытаясь смягчить звук двери. Пусть она слышит, как он уходит. Пусть знает, что здесь нет места слабости.

Оказавшись в коридоре, он остановился, прислонился лбом к холодной стене и сделал глубокий вдох, будто пытался выветрить из себя этот упрямый, навязчивый образ: она, спящая за столом, с лицом, прижатым к сгибу локтя, с этими нелепыми, короткими волосами. Он не должен был замечать такие детали. Не должен был помнить, как она выглядела в тот первый день. Не должен был вообще ничего помнить.

Но помнил. Каждую секунду. Каждый её вздох. Каждую тень страха в её глазах.

А в соседней комнате, едва за ним закрылась дверь, воздух будто стал гуще, тяжелее, будто сам дом впитывал его ярость и отдавал её обратно, холодными волнами. Анна осталась сидеть, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Она не понимала, что только что произошло, но чувствовала: что‑то изменилось. Не в кабинете, не в бумагах — в нём. И эта перемена пугала её почти так же сильно, как его прежняя холодность. Потому что неизвестность всегда страшнее знакомого зла.

И будто в подтверждение этой мысли, из коридора донёсся резкий, сухой звук — Громов с силой ударил кулаком по стене. Не для того, чтобы что‑то сломать, а чтобы почувствовать боль, чтобы она вернула его к реальности, где чувства были не роскошью, а помехой. Где слабость каралась мгновенно и безжалостно. Где он сам был главным судьёй и палачом.

Этот удар отозвался в груди Анны глухим эхом, будто ударили не по штукатурке, а по её собственным рёбрам. Она вздрогнула, невольно втянула голову в плечи, как делала когда‑то в детстве, когда отец только начинал повышать голос. И тут же одернула себя: нельзя. Нельзя снова становиться той девочкой, которая ждёт удара. Здесь удары были другими — не кулаками, а словами, приказами, ледяным молчанием, которое замораживало кровь быстрее любого мороза.