Страница 17 из 44
Когда ей исполнилось восемнадцать, она сбежала. Не собрала вещей — только вытащила из тайника под половицей потрёпанный паспорт и пять тысяч рублей, которые копила годами, подрабатывая после школы. Ушла ночью, пока отец спал, и даже не оглянулась на дом, который никогда не был ей домом. Она строила свою жизнь заново — комнату в общежитии, дешёвую работу в офисе, курсы бухгалтерии, долгие вечера над учебниками, когда хотелось просто лечь и не вставать. Она училась быть незаметной, но полезной. Училась не плакать. Училась выживать.
И вот теперь она снова сидела перед холодным, безупречным мужчиной, в комнате, где всё было под контролем, где любая эмоция считалась слабостью, а слёзы — помехой. И на полке снова стоял кубок.
Слеза сорвалась сама, без спроса, и покатилась по щеке, обжигая кожу. Анна торопливо смахнула её, но Громов всё равно заметил — не саму слезу, а движение, предательскую дрожь руки. Он чуть приподнял бровь, будто изучал странное, необъяснимое явление, которое случайно залетело в его стерильный мир.
— Что ещё? — холодно спросил он. — Если устала — это твои проблемы. Работа не ждёт.
Анна сжала зубы, вдавливая ногти в ладони, и заставила себя посмотреть ему прямо в глаза — не с вызовом, а с той самой вымученной покорностью, которая когда‑то помогла ей выжить в другом аду.
— Я в порядке, — голос прозвучал хрипло, но ровно. — Просто… на секунду закружилась голова. Сейчас продолжу.
Громов помолчал, будто взвешивая, стоит ли верить, потом коротко кивнул — не из сочувствия, а потому что ему было удобнее считать её работоспособной.
— Тогда не трать время. Оставь свои слабости для ночи. Днём у меня работают.
Анна снова склонилась над бумагами. Пальцы скользили по листам, разбирая строки, выискивая несоответствия. Но теперь в её движениях появилась новая твёрдость — не от силы, а от памяти. Она знала, каково это — быть сломленной. Знала, как больно, когда тот, кто должен защищать, становится главным источником страха. И именно поэтому она не могла позволить себе сломаться снова.
Пусть Громов думает, что она покорна. Пусть считает её просто инструментом. Но внутри, там, куда не дотягивались его ледяные взгляды, тлела та самая упрямая искра — не надежда, а упрямство, выкованное годами боли. Она выжила тогда. Выживет и сейчас.