Разлад

Если бы я ослеп, больше всего меня, думаю, удручало бы то, что я не могу теперь до полного одурения смотреть на плывущие облака.

Жить – ненормально: любой из нас существует и действительно реален только постольку, поскольку живет

под угрозой.

Смерть всего лишь кладет конец этой аномалии.

Ребенок, который в два с половиной года не улыбается, должен, по-моему, внушать опасения. Улыбка – знак здоровья, равновесия. Почему и умалишенный смеется, но не улыбается.

Перед подобным скоплением надгробий кажется, что у людей нет другого дела на свете, кроме как умирать.

Какой-то незнакомец допытывается, вижусь ли я с NN. Я отвечаю «нет» и начинаю объяснять причины разрыва до того подробно, что, проснувшись, спрашиваю себя, как это можно во сне с такой точностью описать ситуацию, притом что все остальное тонет в путанице, причудах и анархии сновидений. Такова

логика злопамятства,

которая действует наперекор всему, даже Хаосу.

Можно ли быть твердым и не впасть в фанатизм? Несчастья требуют новых и новых

душевных жертв.

Так что «герой» – это всего лишь переодетый фанатик.

Все утро какое-то странное самочувствие: желание высказаться, строить планы, диктовать заповеди,

работать.

Бред, восторг, упоение, неукротимый подъем духа. К счастью, скоро наваливается усталость и возвращает мне благоразумие, призывает к порядку, к обычному ежеминутному ничтожеству.

Страшнее всего не хандра и не отчаяние, а их встреча, столкновение их. Оказаться между двумя такими жерновами!

Кто я – скептик? Флагеллант? Никогда не мог разобраться. Оно и к лучшему.

Кому не посчастливилось умереть молодым, доживает ходячей карикатурой на юношеские амбиции.

Отчаяние до того срослось с любым моим чувством, что приобрело от этого легкость рефлекса.

Какое точное выражение: «покушаться на чье-то время». Время – это все, чем мы живем и на что только и можем покушаться.

В повседневной тоске нет никаких желаний, даже охоты плакать. Другое дело – тоска, дошедшая до края: она побуждает что-то сделать, а плач тоже действие.

В этом нормандском порту только что выловили гигантскую рыбу (ее называют лунной), которую, видно, принесло теплым течением, поскольку такие в здешних краях не водятся. Вытянувшись на пирсе, она было содрогнулась, выгнулась, но тут же затихла и оцепенела. Конец без мучений, завидный конец.

Если бы не отвратительный ступор перед лицом смерти, только выжившие из ума одиночки стали бы сопротивляться ее безусловной

соблазнительности

для каждого нормально устроенного человека.

В богословии различают заслуги эссенциальные и акцидентальные. Нам известны и понятны только вторые. Но по-настоящему важны только первые.

Всякий

замысел

– скрытая форма рабства.

Смириться или взорваться – бывают случаи, когда другого выбора нет. И все же единственно достойным выходом остается третий.

Я начал сдавать, когда меня перестало посещать наитие, когда исключительное ушло из моей жизни. На его место с неизбежностью вселилось бесплодное и озабоченное удивление, рискующее постепенно поблекнуть, расплыться, утратить всё, даже озабоченность.

Это неправда, что мысль о смерти удерживает нас от низких помыслов. Она даже не заставляет нас за них краснеть.

Человека не исправит ничто. Честолюбец остается собой до последнего вздоха и будет гнаться за удачей и славой, даже если мир у него на глазах разлетается на куски.

И вот я

один.

Что может быть лучше? Острее радости нет. Впрочем, есть: радость слышать, как благодаря тишине мое одиночество

растет.

По шумерской мифологии, потопом боги наказали человека за то, что от него много шума. Хотел бы я видеть, что они с ним сделают за нынешний гвалт!

Я столько нянчился с мыслью о смерти, что любые слова о том, как я к ней отношусь, звучали бы приблизительно. Могу сказать одно: я не в силах без нее обходиться, без нее мне будет нечего пережевывать…

Неуверенность, всегдашняя причина неудач в практической жизни, – прямой, иначе говоря, единственный источник какого бы то ни было внутреннего богатства.

Человек – бывшее животное, но все-таки животное, и хуже, и лучше животного. Сверхчеловек, будь он возможен, стал бы хуже и лучше человека. В любом случае он окажется

незваным гостем,

который доставляет больше всего хлопот и приход которого никогда не предугадаешь.

Какое безумие привязываться к людям и вещам, это еще безумнее, чем верить, что сможешь потом от них отвязаться. Желать отречения любой ценой и всегда оставаться лишь

кандидатом

в отрекшиеся!

Словесный шик метафизики – если вообще снисходить до ее услуг – единственное, что придает ей какую-то видимость смысла.

А посмотришь без причуд и прикрас – полное ничтожество.

Смерть – самое несомненное, что до сей поры выдумала жизнь.

Ключевой момент исторической драмы вне нашей досягаемости. Мы всего лишь его глашатаи, те самые

трубы

Страшного суда, судьи на котором не будет.

Время, соучастник губителей, плевать хотело на мораль. Кого теперь возмущает Навуходоносор?

Чтобы страну ценили, нужна добротная серединка. Так называемая

цивилизация,

или попросту

общество,

значит именно это – отменное качество посредственностей, из которых состоит.

Торквемада всегда оставался

искренним,

а значит, негибким, бесчеловечным. Другое дело – развращенные Папы: эти бывали милосердными, как все, кого можно купить.

Древние законы запрещали евреям предсказывать будущее. Дальновидный запрет. Представь они себе, что их ждет, нашли бы они в себе силы выдержать, остаться собой, противостоять всем превратностям такой судьбы?

«Сила распространяется не снизу вверх, а сверху вниз», – говорит один герметический трактат.

Может быть. Но это никак не распространяется на ход истории, где один закон –

подъем почвенных вод.

Нет такой системы идей, нет такой программы действий, среди приверженцев которой значился бы Эпикур, враг любых перетрясок, любых посулов, хвастовства любым куцым шажком вперед. Вот кого никогда не цитировали на баррикадах. Его позиция – самоуглубление, и если он хотел переделать человека, то лишь в одном: отговорить его гнаться за

здешним.

Самый неуступчивый противник ревностных, убежденный враг Лучшего и Худшего.