Разлад

времени, приковав все мысли к появлению и исчезновению каждого мига. На самом деле сознание отмечает не отдельный миг (его не существует), а лишь сам факт ухода, бесконечный распад настоящего. Если растянуть этот опыт на весь день, кажется, распадется и сам мозг.

Быть – значит быть в ловушке.

В ненормальных семьях рано или поздно появляется отпрыск, который посвящает себя истине и гибнет, ее ища.

Что меня поражает почти у всех философов, которых я более или менее знаю, – это неспособность судить. Их дело – всегда сторона. Замечательное неумение быть справедливым. Склонность к абстракции губит мысль.

За последние лет сорок не было ни дня, когда бы я не испытывал что-то вроде

скрытого эпилептического припадка.

Это позволяет мне оставаться в форме и сохранять видимость.

…Видимость чего?

Люди, в любых обстоятельствах сохраняющие объективность, кажется, вышли за рамки нормального.

Что в них надломилось, что извращено? Узнать не удается, но догадываешься о какой-то глубокой травме, какой-то аномалии. Беспристрастность несовместима с волей к самоутверждению, да просто к существованию. Готовность признать чужие достоинства – тревожный симптом, преступление против естества.

«Ни этот мир, ни иной, ни радость человека – ничто не устоит перед сомнением».

В этой цитате из «Бхагавадгиты» – мой смертный приговор.

Я пытаюсь победить свое неравнодушие к ней, представляю себе ее глаза, щеки, нос, губы, охваченные разложением. Бесполезно: необъяснимое словами чувство остается прежним. Вот в такие минуты и понимаешь, как это жизни, вопреки Знанию, удается идти дальше.

Единожды поняв что бы то ни было, стоило бы в ту же секунду сдохнуть. Ведь что такое «понять»? Постигнутое по-настоящему невозможно ни выразить, ни передать никому, даже себе, поэтому и умираешь, не догадываясь, что в тебе на самом деле таилось.

Биться только над теми вещами, над которыми продолжал бы ломать голову даже в могиле.

По-настоящему меня всегда увлекали только проигранные схватки, только люди без будущего, все мании которых я принимал до того близко к сердцу, что переживал их почти как они сами. Если обречен мучиться, собственных мучений, даже самых тяжелых, уже мало, набрасываешься на чужие, присваиваешь их, становишься вдвойне, втройне – да что там! – во сто раз несчастнее.

Воспринимать «постоянное» только в отрицательном смысле, как несущее ущерб, противоречащее бытию. Постоянная угроза, постоянная неосуществленность, долгожданное и развеявшееся озарение, предвосхищаемая и лишь в редких случаях достижимая вершина. А иногда: как то, что преодолеваешь, от чего отрываешься, – так, бывает, уходят от Бога…

На опушке – подстреленный голубь. Видно, задело шальной пулей. Может только прыгать. Смешные движения,

которые, кажется, забавляют его самого,

придают этой агонии что-то комичное. Я было думал его подобрать, поскольку стояли холода и уже смеркалось. Но не знал, на кого оставить: во всей этой угрюмой, запертой на ночь Босе его бы никто не взял. И все-таки я попытался разжалобить начальника маленькой станции, где садился на поезд. Там я и оставил беднягу предаваться

радостям

умирания.

Всю жизнь мучишься неотвязными болезнями и никого не в силах убедить в их реальности. Однако, подумав, понимаешь, что в этом есть своя справедливость: роль компанейского говоруна и вечного заводилы даром не дается. Кому же придет в голову, что бывают

веселые

страдальцы?

Пресыщенность не только тем, чего желал, но и тем, чего еще только

мог бы

пожелать! Желанием как таковым.

Первостатейные святые не любят совершать чудеса и делают это поневоле, как будто их

кто-то

принуждает. Скорее всего, они опасаются впасть в грех гордыни, поддаться соблазну титанизма, желанию сравняться с Богом, присвоить себе Его полномочия.

Иногда, собрав волю в одно, и в самом деле сознаешь, что мог бы

преодолеть

законы природы. Но после подобных минут чувствуешь себя измочаленным, растратившим внутреннюю энергию, без которой не попрать и не преступить закон. Если одна только мысль о чуде так выматывает, то что же говорить про само чудо?

Всякий раз, когда наталкиваешься на что-то ощутимое, реальное, получившееся, хочется бить во все колокола, как при большой победе или большой беде.

Посреди ярмарки испытывать одиночество, которому позавидовали бы отцы-пустынники.

Я не стал бы скрывать истину, даже если из-за нее от меня отвернулись бы все на свете. Но единственное, чем я владею, – это мои переживания, а не слова, которые могли бы ее передать.

Вы рискнули сказать, что испытываете ко Времени «чувства брата», взяли в попутчики худшего из палачей. Тут мы расходимся: вы шагаете с ним в ногу, я иду впереди или плетусь сзади, но никогда не перенимаю его ухваток и лишь

мысленно сокрушаюсь

по поводу видимого.

По словам гностического «Апокалипсиса Иоанна»

[32]

[Имеется в виду анонимный Апокриф Иоанна из собрания Наг-Хаммади (II. 1).]

, называть Всевышнего «бесконечным» – значит оставаться еще вдали от него, поскольку Он, как там сказано, «много избраннее».

Стоило бы знать по имени этого автора, который так замечательно понял не соизмеримую ни с чем единичность Бога.

Как жаль, что нельзя добиться успехов в скромности! Я предавался этому занятию с немалым рвением, но достигал известного результата, только когда чувствовал себя совершенно без сил. Усталость проходила, и все жертвы оказывались впустую. Скромности следовало бы стать чуть менее естественной, иначе погоня за ней слишком изматывает.

Потерпевший кораблекрушение, который, очутившись на острове и увидев там прежде всего виселицу, не приходит в ужас, а, напротив, успокаивается. Да, он попал к дикарям, но у них царит порядок.

Больше, чем следовало бы, думаю о чувствах язычников после обращения Константина. В этом вся моя жизнь: постоянный ужас перед догмами, особенно – перед новорожденными.

Состарившиеся догмы меня, напротив, привлекают, поскольку утратили воинственный пыл. Но, понимая их обреченность, я не могу отделаться от мысли, что их нынешний упадок готовит приход того миропорядка, которого я не выношу. Так что внушаемые ими симпатии начинают мало-помалу укреплять во мне прежний страх…

Успех, почести и прочая белиберда извинительны только в одном случае: если пользующийся ими

твердо знает,