Брошенная невеста. Обманутая жена

Глава 107

Ткань шлепнулась мне на колени.

Тяжёлая. Влажная. Пахнущая прогорклым салом, дымом и чужим, въевшимся потом. Сверху сползла мужская рубаха с разошедшимся швом. Потом детские штаны, истёртые на коленях до прозрачности. Ещё одна рубаха — маленькая, с бурыми пятнами и оторванным шнурком у ворота.

Я вздрогнула, когда грубая шерсть задела воспалённую ногу. Боль отозвалась тупым, пульсирующим жаром под повязкой.

Хозяйка швырнула мне на колени деревянную колодку с ржавыми иглами и моток серых кривых ниток.

— Штопай, — выдохнула она, и от её рта пахло кислой капустой и луком.

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— Штопай, говорю. Или у мамзелей уши тоже для красоты?

Иголка перекатилась по простыне и остановилась у моей руки.

— Я… — начала я.

— Руки у тебя целые, — отрезала она, вытирая о передник мокрые ладони. — Глаза на месте. Значит, работать будешь.

Я посмотрела на ворох одежды. На свои пальцы — бледные, с чёрной кромкой под ногтями. На миску, которую она так и не поставила ближе.

Желудок скрутило. Дети у стола уже выскребали днища мисок. Звук дерева по дереву — жадный, сухой, унизительный — почему-то оказался страшнее крика.

Я поняла. Если я не возьму иглу, мне не дадут есть. Если начну спорить, они могут сделать хуже. А нога… Я осторожно пошевелила пальцами на правой ноге и тут же едва не вскрикнула. Нога не была моей. Она была тяжёлой, горячей, бесполезной. Чужим куском боли, привязанным к телу.

Я не уйду отсюда сегодня. И завтра не уйду. Возможно, и через неделю. Я зависела от этих людей. От этой женщины с почерневшим зубом и руками, пахнущими луком. От дровосека, которого ещё не видела. От детей, которые смотрели на меня так, будто решали, сколько пользы может быть от полумёртвой дамочки.

Я взяла иглу. Пальцы дрожали. Не от страха. От того, что тело требовало пищи, а не работы.

Хозяйка хмыкнула.

— Вот и умница. Гордым кости холоднее ломит.

Я молча взяла первую рубаху. Дыра на рукаве была рваной, края ткани расползались. Я провела по ним пальцами и вдруг вспомнила голубой шёлк. Серебряную вышивку. Карманы. Шпильки. Кольцо.

Всё забрали. Не украли. Забрали как плату за воздух, которым я дышу в этой прокопчённой избе.

Я вдела нитку в иглу только с третьего раза. Хозяйка стояла рядом и смотрела.

— Ну хоть это умеешь, — буркнула она. — А то я уж думала, мамзельки только по балам шастать да мужикам головы морочить обучены.

Я ничего не ответила. Первый стежок вышел кривым. Второй — лучше. На третьем пальцы вспомнили то, чему учила старая няня.

Я шила. Дети ели. Хозяйка гремела посудой.

И вдруг дверь распахнулась, и в избу ворвался прохладный ветерок.

Вошёл мужчина. Высокий, сутулый, с мокрой бородой и топором за поясом. На плечах у него висел старый овчинный тулуп, пахнущий сырой щепой и чем-то неприятным. Сапоги были в чёрной глине почти до щиколоток.

Он остановился у порога, снял шапку и зачем-то посмотрел сначала на жену. Не на меня. На неё. Как смотрят на человека, который разрешает говорить.

Я сразу поняла. Вот он. Дровосек. Тот самый, который вытащил меня из железа.

— Ну? — резко спросила хозяйка. — Чего встал? Дрова где?

Мужчина помялся с ноги на ногу.

— Потом принесу.

— Потом он принесёт, — передразнила она. — У нас печь на твоём «потом» гореть будет?

Он сжал шапку в руках. Пальцы у него были большие, узловатые, с чёрной землёй под ногтями.

— Там… — сказал он и снова посмотрел на неё. — Новости.

Хозяйка замерла. Не от страха. От раздражения.

— Какие ещё новости?

Он сглотнул.

— Герцог жену ищет. Говорит, на лошади каталась и потерялась. Лошадь одна вернулась.

Иголка соскользнула и впилась мне в подушечку пальца. Я не сразу почувствовала боль. Только увидела, как на коже выступила маленькая тёмная капля.

Герцог. Олвинд. Ищет. Меня.

Воздух в избе изменился. Он не стал чище. Не легче. Но в нём появилась трещина. Тонкая, едва заметная, сквозь которую пахнуло ветром из другого мира.

Я опустила глаза на рубаху, чтобы хозяйка не увидела моего лица.

— Пусть ищет, — сказала она, и её голос был плоским, как камень.

Дровосек шагнул внутрь, прикрывая дверь от сквозняка.

— Награду объявил. Большую. За любую весть. За след. За… за саму госпожу.

Он бросил на меня быстрый, виноватый взгляд и тут же уткнулся в глиняный пол. Совестливый. Напуганный.

— Может, вернём её, Люси? — спросил он тише. — Пока не поздно.

Я перестала дышать.

Люси смотрела на мужа несколько секунд. Потом расхохоталась. Громко. Зло. Так, что младший, с пальцем во рту, вздрогнул и прижал миску к груди.

— Ага! Сейчас! Вернём! И что дальше? Она рот откроет — и всё расскажет.

— Да что расскажет-то…

— Что? — Люси шагнула к нему, и я увидела, как напряглись жилы на её шее. — Ты совсем дурной, Джордж? Спросят, где нашли. Спросят, как капкан открыл. Спросят, чей капкан. А ты что скажешь? Что мимо шёл? В герцогском лесу? С топором? Герцог капкан запросит. А капкан не простой, с запирающей магией. Такой чужой человек просто так не разожмёт. Сразу поймёт, что его открыл тот, кто знает механизм.

Джордж вжал голову в плечи.

— Я ж… Я ж не нарочно. Зверьё губит огород. Лисы кур таскают.

— Герцогу расскажешь, — ядовито выдохнула жена. — Он послушает, пожалеет и по головке погладит. Он ведь дурак, да? Не догадается, что мы тут одни на всю округу живём? Не поймёт, чьи капканы? Не спросит, почему его жена в нашем доме без платья лежит?

Я сжала рубаху. Ткань смялась под пальцами.

Он знает. Олвинд уже знает, что я жива? Нет. Не знает. Ищет. Но не знает, где именно я.

— Награда большая, — упрямо повторил дровосек. — Нам бы хватило. Долг лавочнику отдать. Сапоги детям. Крышу поправить.

— А голову на плечах оставить не хочешь? — рявкнула она. — Награда ему! Да герцог что? Золото даст, поцелует и отпустит? Он сначала узнает про капкан. Потом узнает, кто её обобрал. И с нас три шкуры спустит!

Джордж побледнел.

— Ну нельзя же так, — тихо сказал он.

— Можно, — отрезала она. — Всё можно, если жить хочешь.

Она резко повернулась ко мне.

— К тому же мне служанка нужна. Я одна уже не управляюсь. Дети, печь, корова, огород, стирка… А тут, гляди, мамзель грамотная. Руки белые, но целые. Будет жить здесь. Хлебушек и спасенье отрабатывать. И детей учить будет!

— Она ж больная, — пробормотал дровосек.

— Сдохнуть не сдохла. Значит, не больная.