Страница 119 из 149
— В кармане лежали вещи, — сказала я ровно. — Украшения. Шпильки. Кольцо. Брошь.
Женщина улыбнулась. Медленно. Некрасиво.
— Ничего не знаю.
Девочка у стола опустила глаза. Слишком быстро. Мальчишка за её плечом шмыгнул носом и тоже посмотрел в глиняный пол.
Я поняла. Она знала. Они все знали.
Моё платье не исчезло. Его сняли. Обшарили. Может быть, уже спрятали под половицей, в сундуке, в закромах. Мои украшения, моя последняя возможность выжить, теперь лежали где-то в этой прокопчённой избушке. И они считали это справедливым.
— Верните, — сказала я.
Женщина рассмеялась. Коротко, беззвучно.
— Ишь ты. Очнулась — и сразу командовать.
— Это моё.
— Было твоё, — она подошла к лежанке, нависая надо мной. От неё пахло потом, дымом, луком и кислым тестом. — Слушай сюда, дамочка. Муж мой тебя из капкана вытащил. До дома тащил. Ногу тебе перевязал. Я воду грела. Тряпки рвала. Кровь твою с пола мыла. Дети мои полночи не спали, потому что ты тут стонала, как припадочная.
Она ткнула пальцем в сторону печи.
— И муки на два дня. И долг лавочнику. И сапоги у старшего с дырой, так он в нём по снегу бегает, пальцы чернеют. Так что не надо мне тут про “моё”. У богатых всегда всё моё. Даже когда они лежат у чужой печки и помереть могут до вечера.
Я слушала её и чувствовала, как по коже идёт холод. Не потому, что она была права. А потому, что она была уверена в своей правоте. В её мире я не была человеком. Я была ресурсом. Ошибкой природы, которая свалилась с неба в шёлке и жемчуге, пока её дети ели кору.
— Я могу заплатить, — сказала я. — Когда…
Я осеклась.
Когда что? Когда вернусь в поместье? К герцогу? К мужу, от которого сбежала? К человеку, который видел во мне тень моей сестры? У меня не было денег. Не было имени. Не было пути назад.
Женщина заметила мою паузу. И её улыбка стала шире, жалкой и торжествующей.
— Когда что?
— Когда выберусь отсюда, — произнесла я.
— Ой, поди это нескоро будет! — усмехнулась неприятно женщина. Она наливала похлебку в каждую миску, а дети жадно хватали миски у нее из рук.
— Че смотришь? — усмехнулась она. — Похлебку надо заслужить! За спасенье тоже заплатить полагается.
— Вы и так забрали всё, что у меня было! — не выдержала я.
— А я-то думаю, жизнь подороже стоит! — заметила женщина, вытирая руки о передник. — Так что давай, вставай. Отрабатывать будешь! А потом, если что в котле останется на донышке — поешь!
— И как вы это себе представляете? — спросила я, показывая на свою ногу.
— Руки-то у тебя целые?
Она поставила миску на стол, а на меня даже не взглянула.
— Значит, картошку чистить сможешь. Тряпки полоскать сможешь. Детей качать сможешь. А нога… нога потом срастётся. Тогда и за дровами пойдёшь.
— Вы хотите заставить меня работать?
— А ты думала, тебя тут на перинах держать будут? Похлёбку надо заслужить, дамочка. За спасенье тоже платить полагается.
Я посмотрела на детей.
Они уже ели.
Не ели даже — глотали. Обжигаясь, дуя на ложки, облизывая края деревянных мисок так жадно, словно боялись, что мать сейчас передумает и отнимет еду обратно.
Живот скрутило снова.
От голода.
От запаха.
От унижения.
Я, герцогиня Арундел, лежала под сырой простынёй в чужой избе и ждала, оставят ли мне несколько ложек похлёбки на дне котла.
Хотелось рассмеяться.
Не получилось.
— Вы украли у меня платье, — сказала я тихо. — Украли украшения. А теперь хотите, чтобы я ещё и работала за миску еды?
Женщина медленно повернулась.
— Украла? — переспросила она. — Ох ты какая. Слово-то какое знаешь.
Она подошла ближе и наклонилась надо мной.
— Никуда ты отсюда не денешься, дамочка. Не хватало еще, чтобы кто-то прознал, что мой муж капканы в герцогском лесу ставит.