Страница 9 из 77
У дверного проёма стоял мальчик лет двенадцати или тринадцати. Точный возраст определить было трудно: худоба делала его старше, огромные настороженные глаза — младше. Тёмные волосы падали на лоб неровными прядями, словно их обрезали ножом без зеркала. На нём была куртка с чужого плеча, перетянутая верёвкой, и слишком короткие штаны. Но стоял он прямо, закрывая собой коридор, будто за его спиной была не пустота, а целое войско.
На правой щеке у него виднелась тонкая светлая линия, похожая на след от старой царапины.
— Для всех, кто выйдет к столу, — ответила Авелия. — Или для всех, кому вы потом отнесёте в мисках, если они боятся.
Мальчик прищурился.
— Мисок три.
— Значит, будем есть по очереди. Или найдём ещё посуду. В больших замках всегда есть место, куда убирают непарные тарелки, треснутые кувшины и вещи, которые жалко выбросить.
— Тут не большой замок.
Авелия оглянулась на широкую кухню, на огромную печь, на тёмные балки под потолком.
— Он просто давно не ел, — сказала она. — От этого все кажутся меньше.
Мальчик явно не ожидал такого ответа. Его взгляд скользнул к хлебу, к сыру, к мешочку сухарей, затем снова к её лицу.
— Вы не должны были открывать ворота.
— Это ты написал записку?
Он сжал губы.
Значит, да. Или знал того, кто написал.
Авелия не стала ловить его на этом.
— Я не открывала их сразу, — сказала она. — Сначала они отказались.
В глазах мальчика мелькнуло что-то быстрое. Испуг? Удовлетворение? Надежда, тут же придушенная недоверием?
— Но потом открыли.
— После того как я сняла с себя знаки Салкрестов.
Он посмотрел на её ворот, на волосы, на пояс, будто проверял, не осталось ли где алой метки. Проверял серьёзно, почти по-взрослому. И снова Авелия ощутила холодную злость — уже не на Орвейна лично, а на весь порядок, в котором ребёнок с голодными глазами знал о родовых знаках больше, чем должен был знать ребёнок.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Он отступил на полшага.
— Никак.
— Никак — неудобное имя. На него трудно позвать к ужину.
Мальчик нахмурился, но в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на несостоявшуюся улыбку.
— Элмар, — сказал он после паузы. — Но это не для записей.
Авелия кивнула, принимая условие.
— Хорошо, Элмар не для записей. Я Авелия. Это можно для записей, потому что Совет уже испортил моё имя в достаточном количестве бумаг.
Он вскинул глаза.
— Вы смеётесь?
— Немного. Иначе придётся ругаться на пустые полки, а Дарон сказал, что это злое занятие.
На этот раз мальчик всё-таки посмотрел в сторону коридора. Там за его спиной мелькнула тень. Маленькая. Быстрая.
— Сколько вас? — спросила Авелия.
Элмар замкнулся мгновенно.
Плечи поднялись, взгляд стал острым.
— Меньше, чем было.
Ответ ударил сильнее, чем любое число.
Авелия удержала лицо спокойным. Не потому, что не почувствовала. Потому что жалость, показанная слишком рано, легко становится оскорблением для того, кто выжил без неё.
— Тогда сегодня посчитаем только тех, кому нужен ужин, — сказала она. — Остальное подождёт.
Элмар смотрел на неё долго. Потом тихо произнёс:
— Вы всё равно уедете.
— Возможно.
Он моргнул.
Такого ответа он явно не ждал.
Авелия повернулась к печи, проверила заслонку и начала укладывать щепки.
— Я могу уехать, если замок меня выгонит, если Совет найдёт способ забрать бумаги, если дорога станет непроходимой, если я не сумею достать еду. Взрослые часто обещают больше, чем могут исполнить, а потом делают вид, что обещания были красивыми словами. Я не стану так делать. Сегодня я здесь. Сегодня я разведу огонь, накормлю тех, кто выйдет, и узнаю, какие двери не стоит трогать. Завтра буду думать про завтра.
Элмар молчал.
Потом сказал:
— Главную кладовую не открывайте.
Авелия замерла, держа щепку над печью.
— Почему?
— Она пустая.
— Пустые кладовые обычно не запрещают открывать.
Он снова сжал губы.
В коридоре раздался торопливый шёпот, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Элмар обернулся и шикнул.
Авелия опустила щепку в печь.
— Значит, главную кладовую сегодня не трогаем. Но мне всё равно нужно будет понять, где хранить припасы, когда они появятся.
— Они не появятся.
— Появятся.
— Откуда?
В этом вопросе было столько взрослой усталости, что Авелия на мгновение увидела перед собой не мальчика, а старого управляющего, который слишком долго считал убытки.
Она зажгла огонь. Маленькое пламя лизнуло щепу, задымило, почти погасло, потом вдруг выпрямилось и стало ровным. Печь отозвалась тихим гулом, будто не верила, что ей снова дали работу.
— Для начала из моего сундука, — сказала Авелия. — Там есть два платья, которые можно продать или обменять на муку, ткань и свечи. Ещё у меня есть копия решения Совета. Бумага неприятная, но полезная: с ней я могу требовать отчёты по владению. Если Каменный Сиротский числился за попечительским фондом, кто-то должен был получать на него средства. Если средства исчезали по дороге, это уже не пустая кладовая, а чужая ложь.
Элмар слушал слишком внимательно.
— За такие вопросы вас не любят.
— Меня сегодня уже бросили, унизили и отправили в развалины. Боюсь, с любовью Совета у меня всё равно не сложилось.
Из коридора донёсся тонкий смешок. Совсем короткий, тут же оборванный.
Элмар резко оглянулся, но Авелия сделала вид, что не услышала. Если ребёнок засмеялся в таком доме, это было событие, которое нельзя пугать вниманием.
Дарон вернулся с ведром воды и охапкой кривых поленьев.
— Колодец живой, — сообщил он. — Вода холодная, чистая. Дров мало, но в сарае нашёл связки. Надо перебрать, часть отсырела. А ещё за конюшней кто-то устроил тайник с сухими щепками. Маленький, зато умный.
Элмар напрягся.
Дарон посмотрел на него, потом на Авелию и без всякой паузы добавил:
— Я тайник не трогал. Умные тайники без спроса не разоряют.
Мальчик чуть заметно выдохнул.
Авелия приняла ведро, налила воду в найденный котелок и подвесила над огнём. Котелок был мал, зато цел. Вода зашевелилась, по кухне начал расползаться первый настоящий звук дома: тихое ожидание горячего ужина.
Пока крупа разваривалась, пока Дарон резал лук своим ножом, пока Авелия делила хлеб на невозможное количество тонких ломтей, в дверном проёме появился ещё один ребёнок.
Девочка лет семи.