Страница 43 из 77
Глава 8. Комната забытых имён
Ночью Каменный Сиротский начал шептать имена.
Сначала Авелия решила, что это ветер. После дня, в котором письмо Орвейна едва не стало приказом, Лиорса Вейн вошла в дом с чужим кольцом, а зеркальная галерея заставила её вслух признать то, что в Зале Совета предпочли бы никогда не произносить, обычный ветер казался почти милосердным объяснением. Он мог скользить под дверями, перебирать щели в окнах, трогать железные кольца у ворот и создавать звуки, похожие на чужие голоса.
Но ветер не знал детских имён.
Авелия сидела за кухонным столом, завернувшись в тёплую шаль, которую Тави вечером почти насильно положила ей на плечи. Очаг горел низко и ровно. На столе лежали книги: книга доходов мастерской, книга первого учёта, отдельный лист для королевского акта Тарвена и тот самый ответ Орвейну, копию которого она оставила себе. Перо в её руке давно остановилось, потому что вместо строк о дровах, муке и заказах на фонари мысли снова и снова возвращались к словам Лиорсы.
«Он приедет сам».
Орвейн действительно приедет.
Не сразу, возможно. Не один. Не так, как присылал письмо: с сухими приказами и чужими руками. Он приедет, когда поймёт, что замок не стал её наказанием. Когда до него дойдёт, что мастерская тёплых фонарей приносит доход. Когда кто-то донесёт ему о королевской печати Тарвена и о том, что Каменный Сиротский снова вошёл в старые перечни. Когда Лиорса вернётся с бледным лицом и расскажет не всю правду, но достаточно, чтобы задеть его гордость.
Авелия знала Орвейна.
Он не умел спокойно смотреть, как выброшенная им вещь становится нужной кому-то ещё.
Она закрыла книгу, но не встала.
Дарон спал у кухонного очага на своём привычном месте, завернувшись в попону, и тихо похрапывал с таким видом, словно был не кучером, а сторожевым псом, которому всё равно, что о нём думают благородные люди. Тарвен ночевал в конюшне, как и обещал, хотя Авелия подозревала, что спал он мало. Его конь Ворн пару раз фыркал за стеной, и каждый раз двор отзывался едва заметным светом фонарей.
Дети были в бельевой.
По крайней мере, Авелия надеялась, что они там. После ночи, когда Руфа увёл голос из стены, это «надеялась» стало не слабым словом, а осторожной формой молитвы, которую она не произносила вслух.
Она поднялась, чтобы проверить дверь бельевой, когда услышала шёпот впервые.
Не из коридора.
Из стены рядом с большим очагом.
— …Марта…
Авелия замерла.
Огонь не дрогнул. Дарон не проснулся. На полке тихо щёлкнул фонарный крюк, будто мастерская тоже прислушалась.
— …Лион…
Второе имя прошло по камню совсем тонко, как игла по ткани.
Авелия медленно положила ладонь на столешницу, чтобы не сделать резкого движения. Имена не звучали как зов, которым заманивали Руфа. В них не было сладкой ложной надежды. Они были другими — сухими, старинными, стёртыми и всё равно упрямыми.
Так не зовут живых.
Так дом вспоминает тех, кого от него оторвали.
В коридоре босые шаги прошелестели так тихо, что Авелия услышала их только потому, что ждала уже любого движения.
Нисса появилась на пороге кухни.
На ней была длинная серая рубашка, тёплые чулки сползли один ниже другого, волосы распушились после сна. В руках она держала деревянную птичку, теперь снова с пришитым крылом: Сай починил его к вечеру и сделал вид, что это «просто кусок деревяшки перестал раздражать». Девочка смотрела не на Авелию, а на стену у очага.
— Он не даёт им спать, — сказала она.
Авелия подошла к ней.
— Кому?
— Именам.
От этого ответа стало холоднее, чем от любого сквозняка.
— Нисса, ты слышишь Лиона и Марту?
Девочка покачала головой.
— Не их. Их места. Они пустые, но не молчат.
Авелия опустилась рядом с ней на корточки. После всех ночных испытаний она уже понимала: если Нисса говорит странно, значит, надо не переводить её слова на обычный язык сразу, а дать им прозвучать полностью.
— Что замок хочет?
Нисса сжала птичку.
— Чтобы мы нашли комнату.
— Какую?
— Ту, где имена висят без голосов.
У Авелии сжалось сердце.
— Сейчас?
Девочка кивнула.
— Пока дом помнит дорогу. Утром стены станут осторожнее.
Дарон перестал храпеть.
Авелия обернулась.
Кучер лежал с закрытыми глазами, но по тому, как у него изменилось дыхание, было ясно: он давно уже не спит.
— Госпожа, — сказал он, не открывая глаз, — если вы снова собираетесь в стену, я заранее возражаю.
— Я ещё не сказала, что собираюсь.
— Вы с Ниссой стоите посреди ночи и говорите с очагом о комнате без голосов. В таких случаях в Каменном Сиротском обычно кто-то куда-то собирается.
Нисса серьёзно посмотрела на него.
— Не в стену. За стену.
Дарон открыл глаза.
— Намного легче, спасибо.
Авелия не улыбнулась. Хотелось. Но сейчас даже лёгкая улыбка могла оказаться лишней рядом с тем, что дом просил открыть.
— Разбудить Тарвена? — спросил Дарон, уже садясь.
Авелия подумала о королевской печати, о старой метке опеки, о том, что Комната забытых имён, если она действительно существовала, могла стать доказательством не только для неё, но и для короны.
И всё же первым её чувством было сопротивление.
Не потому, что она не доверяла Тарвену совсем. За последние дни он заслужил больше, чем она готова была признать вслух: он спрашивал разрешения, оставлял печать у порога, не давил на детей, помогал Саю с фонарями и не отобрал у неё право самой отвечать Орвейну. Но комната с именами — не просто документ. Имена детей были не вещами, которые можно выложить перед инспектором, даже если у инспектора честные глаза и королевская клятва на руке.
— Не сразу, — сказала Авелия. — Сначала поймём, что это.
— Если там бумаги, ему всё равно придётся знать.
— Если там имена, сначала должны знать те, кому они принадлежат.
Дарон помолчал.
— Разумно. Неприятно, тревожно, но разумно.
В дверях послышалось движение.
Элмар стоял в коридоре.
Он, как всегда, проснулся раньше всех опасностей или, что вероятнее, вообще не спал спокойно. Куртка на нём была накинута на плечи, волосы спутаны, взгляд тёмный и настороженный.
— Нисса ушла, — сказал он. — Я пошёл за ней.
— Руф и остальные?
— Тави проснулась. Сай тоже. Руф спит. Тави сказала, что если я разбужу его зря, она зашьёт мне рукава вместе с руками.
Дарон пробормотал:
— Девочка растёт практичной.
Элмар посмотрел на Ниссу.