Страница 6 из 8
Человек с ножами
(1948)
Юпп держал нож за кончик острия так, что рукоятка свободно раскачивалась в воздухе. Это был длинный хлебный нож с узким отполированным лезвием. Было видно, как остро он заточен. Резким, неожиданным движением Юпп подбросил нож вверх; с жужжанием пропеллера он, крутясь, взлетел под потолок, и сверкающее лезвие поблескивало в лучах заходящего солнца красноватым цветом чешуи золотой рыбки; ударившись о потолок, нож прекратил вращение и со свистом полетел отвесно вниз на голову Юппа, но он молниеносным движением положил себе на голову деревянный чурбак; нож с резким звуком вонзился в дерево и остался стоять, качаясь из стороны в сторону. Юпп снял чурбак с головы, вытащил нож и раздраженно швырнул его в дверь. Лезвие воткнулось в филенку, нож несколько раз дрогнул, накренился и упал на пол…
– К чертям собачьим, – тихо произнес Юпп. – Я исхожу из очевидной предпосылки: люди, которые платят в кассе деньги, охотнее всего смотрят те номера, где на кон ставят здоровье или жизнь, как в римском цирке; по меньшей мере, они хотят знать, что кровь может пролиться, понимаешь?
Он поднял нож и едва заметным движением руки метнул его в горбыль оконного переплета, метнул с такой силой, что стекло задребезжало и едва не вылетело из рамы, окончательно раскрошив замазку. Этот бросок – великолепный и точный – напомнил мне о тех мрачных временах недавнего прошлого, когда он с помощью своего перочинного ножа карабкался вверх и вниз по столбам бункера.
– Я бы сделал что угодно, лишь бы пощекотать нервы почтенной публике. Я бы даже отрезал себе уши, но, к сожалению, никто не сможет приклеить мне их обратно. Идем.
Распахнув дверь, он пропустил меня вперед, и мы вышли на лестничную площадку. Обои здесь оставались на стенах только в тех местах, где были крепко приклеены и их не смогли отодрать на растопку. Пройдя мимо абсолютно запущенной ванной комнаты, мы вышли на своего рода террасу, бетон которой растрескался и порос мхом.
Юпп широко взмахнул рукой, очертив в воздухе дугу.
– Впечатление бывает тем сильнее, чем выше летит нож. Но мне нужно, чтобы сверху было препятствие, о которое нож ударяется, теряет вращение и отвесно, со свистом падает на мой никому не нужный череп. Смотри. – Он ткнул пальцем вверх, где нависал железный остов рухнувшего балкона. – Я тренировался здесь. Целый год. Поберегись! – Он подбросил нож – острое орудие со свистом полетело вверх, с чудесной точностью и устойчивостью, легко, гладко и даже мягко, как птица, а потом, ударившись об опору балкона, с головокружительной быстротой устремилось вниз и с силой воткнулось в подставленную деревяшку. Должно быть, сам удар был довольно силен, хотя у Юппа даже ресницы не дрогнули. Нож вонзился в дерево на добрых несколько сантиметров в глубину.
– Дружище, это же роскошно, – заорал я, – это же классно, все должны признать, что это настоящий номер!
– Они признают и платят мне двенадцать марок за вечер и даже разрешают мне в перерывах между основными номерами поиграть ножом. Но этот номер слишком прост. Человек, нож, деревяшка, понимаешь? Неплохо бы иметь полуголую бабу, и пусть бы нож пролетал прямо перед ее носом. Вот бы они порадовались. Но пойди найди такую бабу!
Он повернулся, обошел меня, и мы вернулись в его комнату. Он осторожно положил на стол нож, деревяшку и потер руки. Мы сели на ящик возле печки и умолкли. А потом я достал из кармана хлеб и произнес:
– Позволь, я тебя угощу.
– С удовольствием, но сначала я сварю кофе. Потом пойдешь со мной, посмотришь мое выступление.
Он подложил в печку дров и поставил чайник на открытую конфорку.
– Бывает, я прихожу в отчаяние, – сказал он. – Мне кажется, что я выгляжу слишком серьезным, наверное, я чуть-чуть похож на фельдфебеля, нет?
– Глупости, ты никогда не был фельдфебелем. Ты улыбаешься, когда тебе хлопают?
– Ясное дело – я даже кланяюсь.
– А я бы не смог. Это все равно что улыбаться на кладбище.
– Это большая ошибка с твоей стороны, именно на таком кладбище и надо улыбаться.
– Я тебя не понимаю.
– Потому что мертвых там нет. Никто не умирает, теперь понимаешь?
– Да, понимаю, но все равно я так не думаю, я в этом не уверен.
– Просто ты до сих пор остался немного лейтенантом. Да, понятно, что это тягостно. Бог мой, но я радуюсь, что это доставляет им удовольствие. В них больше нет искры жизни, а я немного щекочу их и даже получаю за это деньги. Может, кто-то из них, путь всего один-единственный, придет домой и не сразу забудет меня. «Проклятье, этот, с ножом, не боится, а я, черт побери, все время чего-то боюсь», – скажет он, наверное, потому что они и правда все время ощущают страх. Они тащат его за собой, как тяжелую черную тень, и я радуюсь, когда они забывают страх и смеются. Разве это не повод для улыбки?
Я молчал, с нетерпением ожидая, когда закипит вода. Юпп налил кофе в коричневую кастрюлю, из которой мы стали по очереди хлебать напиток, запивая мой хлеб. За окном смеркалось, в комнату мягким серовато-молочным туманом заползали сумерки.
– Чем ты, собственно говоря, занимаешься? – спросил Юпп.
– Ничем… так, перебиваюсь по мелочи.
– Тяжелая у тебя работа.
– Да, чтобы хватило на хлеб, мне надо найти и раздробить сотню камней. Случайные заработки.
– Гм… не хочешь посмотреть еще кое-что из моих трюков?
Я кивнул, и он встал, включил свет, подошел к стене и откинул в сторону нечто, отдаленно напоминающее ковер: на красноватой штукатурке обнажившейся стены углем был грубо нанесен силуэт человека; над местом, обозначавшим череп, красовался нарост, долженствующий изображать шляпу. При ближайшем рассмотрении я понял, что эта картина была нарисована на искусно закрашенной двери. С растущим напряжением я наблюдал, как Юпп вытащил из-под своего жалкого ложа изящный коричневый чемоданчик и поставил его на стол. Прежде чем его открыть, он положил передо мной четыре окурка.
– Сверни из них две тонкие самокрутки, – сказал он.
Я пересел так, чтобы одновременно видеть Юппа и греться в волнах тепла, исходящих от печки. Пока я аккуратно вскрывал окурки и высыпал табак на подстеленную бумажную упаковку хлеба, Юпп открыл замок чемодана и достал оттуда чудный футляр; это был один из тех обшитых кармашками чехлов, в каких наши матери хранили свое приданое. Он развязал шнурок, и из чехла выскользнул на стол аккуратный сверток, в котором оказалась дюжина ножей с роговыми рукоятками – в те времена, когда наши матери танцевали вальс, такие назывались «охотничьими наборами».
Я честно разделил табак, высыпал две кучки на листочки курительной бумаги и свернул две самокрутки.