Страница 4 из 8
Подружка с длинными волосами
(1947)
Это было просто удивительно: ровно за пять минут до того, как началась облава, меня вдруг охватило чувство неуверенности. Я боязливо осмотрелся и медленно зашагал вдоль Рейна к вокзалу, и мало того – я даже не удивился, увидев, как из переулков вылетели легковые машины с полицейскими в красных фуражках; они мгновенно оцепили квартал и приступили к поиску. Все произошло до жути стремительно. Я оказался вне рокового круга и спокойно закурил сигарету. Все происходило абсолютно беззвучно. На землю полетели сотни сигарет. Жаль, подумалось мне, и я даже наскоро подсчитал в уме, сколько наличности было только что выброшено зря. Грузовик быстро наполнялся теми, кого удалось схватить. Франц тоже был там – он безнадежно махнул мне рукой издалека. Жест этот мог означать только одно: судьба. Один из полицейских, резко обернувшись, увидел меня. И я пошел прочь. Но медленно, очень медленно. Мой бог, должны же они взять и меня! У меня не было ни малейшего желания возвращаться в свою халупу, и я не спеша поплелся дальше к вокзалу. Тростью я отшвырнул в сторону мелкий камешек. Солнце припекало, от Рейна тянуло нежной прохладой.
В зале ожидания я отдал кельнеру Фрицу двести сигарет и сунул деньги в задний карман. Теперь при мне не было товара – только пачка лично для меня. Потом в толчее я нашел, наконец, свободное место, заказал мясной бульон и немного хлеба. Издалека я заметил, что Фриц подал мне знак, но у меня не было никакого желания вставать. Тогда он сам торопливо подошел ко мне. За его спиной я заметил крошку Маусбаха, курьера. Мне показалось, что оба сильно нервничали.
– Слушай, приятель, ты не переживай, – пробубнил Фриц и, тряхнув головой, отошел в сторону, уступив место запыхавшемуся крошке Маусбаху.
– Знаешь, тебе, – тяжело дыша и заикаясь, сказал он, – ты… должен испариться… твою халупу обыскали и нашли кокс… так-то, приятель! – Он тяжело сглотнул и перевел дыхание.
Я покровительственно похлопал его по плечу и дал двадцать марок.
– Хорошо, – произнес я, и он затрусил прочь. Но тут мне в голову пришла мысль, и я окликнул его: – Слушай, Хайни, если вдруг найдешь мои книги и пальто из халупы… то, может, сохранишь их, а? Я появлюсь здесь через две недели, ладно?.. Все остальное оставь себе.
Он кивнул. На него можно было положиться, и я это знал.
Жаль… снова подумал я… шесть тысяч марок псу под хвост… нигде, нигде нельзя почувствовать себя в безопасности…
Перехватив несколько любопытных взглядов, скользнувших по мне, когда я снова медленно уселся на место и равнодушно потянулся к карману, я неожиданно осознал, что нигде больше не смогу пребывать в столь восхитительном одиночестве, нигде не смогу я побыть наедине со своими мыслями, как здесь, в толпе и толчее зала ожидания.
В какой-то миг я вдруг понял, что мои глаза, которые без всякой ясной цели, почти автоматически скользили по залу, все время цеплялись за какое-то пятно, словно некая сила против моей воли постоянно направляла их туда. В круг моего равнодушного взгляда то и дело, снова и снова попадало одно место, где мой взгляд спотыкался, останавливался, а затем торопливо продолжал путь. Потом я словно очнулся от глубокого сна и посмотрел туда вполне осознанно. Через два стола от меня сидела темноволосая молоденькая девушка в светлом пальто, желтовато-бурой шляпке и читала газету. Я видел только ее слегка сгорбленную фигурку, неясный абрис носа и тонкие расслабленные руки. Ноги я тоже видел, красивые, стройные и… да, безупречные ноги. Не знаю, как долго я пялился на нее, но иногда, когда она переворачивала страницу, мне удавалось мельком увидеть узкий овал ее лица. Внезапно девушка, подняв голову, в упор, серьезно и равнодушно посмотрела на меня – глаза у нее были большими и серыми; это продлилось один короткий миг, а потом она снова погрузилась в чтение.
Этот мимолетный взгляд сразил меня. Сердце колотилось, но я терпеливо продолжал сверлить ее глазами, пока она, наконец, не дочитала газету и, облокотившись на стол, каким-то отчаянным жестом поднесла к губам бокал пива.
Теперь я мог видеть ее лицо целиком. Она оказалась бледна, совершенно бледна; у нее был маленький рот и прямой благородный нос. Но глаза, эти огромные, серьезные серые глаза! Черные волосы, словно траурный занавес, длинными локонами падали ей на плечи.
Я глазел на нее двадцать минут, а может час или даже дольше. Все это время она посматривала на меня с возрастающим беспокойством, все чаще скользил по моему лицу ее печальный взгляд… В нем не было возмущения, какое отражается во взглядах молоденьких девушек в таких ситуациях. В ее глазах было беспокойство… и страх.
Ах, мне вовсе не хотелось доставлять ей беспокойство и становиться причиной ее страха, но я не мог оторвать от нее взгляд.
Наконец она торопливо встала, повесила на плечо сумку для сухого пайка и быстро покинула зал ожидания. Я последовал за ней. Не оборачиваясь, она поднялась по лестнице и подошла к заграждению. Не выпуская ее из виду, я купил перронный билет. Она быстро обогнала меня – мне пришлось сунуть трость под мышку и почти перейти на бег. Я едва не потерял ее в толпе в темном колодце перехода, ведущего к перрону, но все же нашел ее у развалин разрушенного павильона – она стояла, прислонившись к его стене. Невидящий взгляд девушки был устремлен на рельсы. Она так и не обернулась.
От Рейна дул холодный ветер, пронизывавший руины насквозь. Вечерело. Множество людей с пакетами, рюкзаками, коробками и чемоданами стояли на платформе с отрешенными лицами загнанных животных. Она испуганно повернула голову в ту сторону, откуда дул ветер, и поежилась от холода. Впереди безмятежно и равнодушно зевал темно-синий полукруг неба, четко очерченный ажурной решетчатой аркой перронного навеса.
Медленно, прихрамывая, я принялся расхаживать по платформе, время от времени оглядываясь на девушку, всякий раз желая убедиться, что она еще здесь. Но она стояла на прежнем месте, стояла на прямых, тесно сжатых – колено к колену – ногах, прислонившись к остаткам стены, направив взгляд на плоский черный желоб, по которому бежал блестящий рельсовый путь.