Страница 3 из 8
– Курьер Грабовский, хочу вас предупредить. Имперское общество охотничьего собаководства не потерпит в своих рядах забывчивых людей, вы понимаете? Мы можем поискать и более квалифицированных людей. – Он грозно посмотрел на меня, но потом вдруг смягчился, и в глазах его появилось что-то человеческое. – У вас какие-то неприятности?
Я тихо признался:
– Да.
– Что случилось? – почти заботливо спросил он. Я лишь молча покачал головой. – Я могу вам чем-нибудь помочь?
– Дайте мне один день отпуска, господин директор, – робко попросил я, – и больше ничего.
Он великодушно кивнул:
– Решено! И не принимайте мои слова слишком близко к сердцу. Каждый имеет право один раз что-нибудь забыть, но в целом мы вами довольны…
Душа моя возликовала. Этот разговор состоялся в среду. На следующий день, в четверг, я был свободен. Использовать его я решил с толком. В восемь утра я сел в поезд и, проезжая мост, дрожал не столько от страха, сколько от нетерпения: да, она была на месте и драила ступеньки крыльца. В Каленкаттене я сел на встречный поезд и снова проехал мимо ее дома около девяти: верхний этаж, среднее окно, фасад. В тот день я четыре раза проехал мимо того дома туда и обратно и уяснил себе весь план четверга: ступеньки крыльца, среднее окно, верхний этаж, задний фасад, пол, передняя комната наверху. Когда в шесть вечера я вновь проезжал мимо дома, то увидел маленького человечка, который, согнувшись в три погибели, не спеша копался в огороде. Девочка, держа в руках неизменную нарядную куклу, наблюдала за ним, как надсмотрщица. Женщины не было видно…
С тех пор минуло уже десять лет. И вот несколько дней назад мне случилось снова проехать по этому мосту. Боже мой, я буквально ни о чем не думал, садясь в поезд в Кенигштадте! Та история совершенно вылетела у меня из головы, я начисто о ней забыл. Мы ехали поездом, составленным из товарных вагонов, и, когда приблизились к Рейну, произошло нечто необычное: вагон перед нашим вдруг умолк вслед за другими; это было удивительно – наш поезд из пятнадцати или двадцати вагонов словно был цепью огней, которые принялись гаснуть один за другим. При этом мы слышали какой-то ужасно противный, гулкий шум, похожий на завывание ветра. Этот звук вдруг превратился в стук молоточка под днищем нашего вагона; онемели и мы, увидев ничто, ничто, ничто… ничто; слева и справа от нас было ничто, отвратительная, жуткая пустота… вдали виднелся берег Рейна… корабли… вода, но взгляд не осмеливался устремляться слишком далеко; взгляд хитрил и обманывал. Вокруг не было ничего, ровным счетом! По лицу бледной, умолкшей крестьянки я понял, что она молится, некоторые дрожащими руками прикуривали сигареты; умолкли даже игроки в скат, уютно устроившиеся в углу…
Потом мы услышали, что головные вагоны снова выехали на твердую землю, и все сразу подумали одно и то же: для них все, наверное, кончится благополучно и они проскочат, но мы-то, мы ехали в предпоследнем вагоне и почти были уверены, что уж точно рухнем вниз. Эта уверенность явственно отражалась в наших глазах и читалась на побледневших лицах. Мост был не шире рельсового пути, да, собственно, рельсовый путь и был мостом, и края вагона просто нависали по обе стороны моста над бездной, а мост раскачивался, словно ему не терпелось стряхнуть нас в реку…
Но потом возобновился привычный перестук колес, мы слышали его приближение, он становился все более и более отчетливым, и вот, наконец, этот темный и несокрушимый грохот раздался и под нашим вагоном. Все мы одновременно вздохнули и осмелились посмотреть в окна: там мы увидели садовые участки! Боже, благослови садовые участки! Но тут я внезапно осознал, где нахожусь, места становились все более узнаваемыми, чем ближе мы подъезжали к Каленкаттену. Для меня был важен теперь только один вопрос: стоит ли еще тот дом? И тут я его увидел; сначала издалека, сквозь нежную листву растущих на участках деревьев, показался красный, еще более чистый, чем раньше, фасад дома; он становился все ближе и ближе. Меня охватило какое-то смутное, неясное волнение. Все-все, что происходило тогда, десять лет назад, дико и беспорядочно всколыхнулось в моей душе, породив рвущий сердце хаос и сумятицу. Дом стремительно приближался, и тут я увидел женщину. Она мыла ступеньки крыльца. Но нет, то была не она – ноги были длиннее, крепче и несколько толще, но движения те же – угловатые, резкие, повторяющиеся движения из стороны в сторону, какими моют пол. Сердце мое замерло, да что там: оно словно остановилось. Женщина на мгновение обернулась, и я сразу узнал ту девочку; это паучье лицо, отталкивающе угрюмое и кислое, как залежалый салат…
Когда мое сердце снова медленно и нерешительно принялось за свою работу, мне вдруг пришло в голову, что сегодня и в самом деле четверг…