Страница 99 из 152
Что будет дальше – мне неизвестно. Запреты будут озвучиваться по мере нашего с ним сосуществования. Только я-то ему ничего не запрещаю! Он приезжает, когда хочет. Берет, сколько может. И мне дает, тут не соврешь, но мы совсем не равны в возможности друг на друга влиять.
Так и должно быть. Мужчина мудрее. Но как же сложно принять это норовистой Нармин!
Я провожу в спальне минут сорок, так и не сняв злосчастную юбку. Удивительно, но совсем не думаю о побеге или разводе. Больше – как бы безболезненно принять. Как выдохнуть обиду и не таить.
Слыша стук в спальню, в которую он давно уже не стучится, не отвечаю. Он бьет еще трижды, а потом заходит.
Закрывает дверь за спиной (я слышу щелчок). Какое-то время молча смотрит (чувствую взгляд спиной).
Тяжело вздохнув, Бахтияр шагает к кровати. Она прогибается под мужским весом, но он не садится, а ложится сзади, по-хозяйски подтягивая мою спину к своей груди.
Я зла на него и обижена, но всё равно с хорошо скрытым наслаждением вдыхаю запах, по которому успела соскучиться.
Широкая мужская ладонь ложится на мое бедро, я по ней бью. Волосы на затылке тревожит такой сейчас неуместный смешок.
– Почему не поехала, Нармин-ханым? – Он спрашивает определенно примирительно, но пришел рано, видит Аллах.
Мне бы еще времени, чтобы остыть. С другой стороны...
А почему ты не пришла, Нармин-ханым?
Не отвечаю, а вот губы поджимаю. И борюсь с неожиданным приступом веселья. Это ведь правда смешно: собраться, накраситься, укладку сделать, а потом остаться, потому что муж отправил переодеваться.
Ну и что? Переодевайся и езжай. Одежды что ли мало в шкафу?
Бахтияр не расстраивается из-за отсутствия ответа. Его ладонь съезжает на мой живот и гладит там. Я уже по ней не бью.
Губы находят место для поцелуя на моей шее. Я веду плечом, мол, не надо. Но и сама понимаю, что делаю это… Лениво.
Когда обида снова обжигает изнутри, выпаливаю:
– Я выгляжу красиво, – обвиняя в чем-то шторы.
Тело Бахтияра не напрягается. Губы не прекращают искать, куда бы прижаться. И сердце, которое бьет мне над ключицей, не изменяет своему размеренному темпу. А я не изменяю своему нраву, продолжая:
– И если ты думаешь, что я плохой пример подам твоим племянницам… – Собственные же претензии вызывают в моем теле дрожь, а Бахтияр как-то резко обрывает – и слова и эмоции.
Выдохнув, переворачивает меня на спину. Нависнув, открыто смотрит в лицо. Сжимает мои запястья. Я только сейчас осознаю, что собственные пальцы давно сжаты в кулаки. К чему? Не знаю. Драться с ним я точно не хочу.
А вот дышу громко. И глазами, думаю, блещу.
– Ты выглядишь красиво. – Он повторяет примирительно, но я пока что мириться не готова. – Но без меня не надо так ходить.
– Почему? – Кто бы еще сказал, я выгляжу под ним сейчас гордой или жалкой. Подбородок дергаю. Права качаю. А ведь это он – источник моих прав. Я сама ему себя отдала.
– Потому что я ревную. – Его ответ звучит настолько просто и в то же время неожиданно, что я теряюсь.
Эта растерянность отражается в глазах и заставляет разжать губы. Бахтияр отвечает легкой улыбкой.
– Со мной – как хочешь одевайся. Без меня – нельзя.
Невзирая на мягкий тон, он озвучивает требование, а не пожелание.
Но импульса ответить взрывом смеха или пренебрежительной тирадой совсем нет.
Я запоздало понимаю, что ведь и правда могла сама подумать. Могла сама спросить. Я же замужняя вообще-то.
Перед Аллахом и людьми.
Только сейчас в полной мере осознаю, что лежу под мужем на кровати. И тело отзывается. Его, кстати, тоже. А взгляд спускается к моим губам.
Медленно разжав запястье, ладонь Бахтияра перемещается на колено и, согнав его, скользит вверх по капрону, чтобы очень явно показать, насколько моя юбка короткая для мужчины, который хочет под нее залезть.
Я ловлю глазами очень серьезный взгляд, но болтовню мы прекращаем по взаимному согласию.
Бахтияр дергает колготки вниз вместе с бельем. Юбка сбивается на талии, а я занимаюсь его ремнем.
Сама же направляю в себя член и дрожу от переизбытка чувств, пока он быстро и сильно раз за разом в меня толкается без подготовки. Это происходит совсем не так, как я люблю – наспех и днем. Но именно это служит такой идеальной разрядкой, причем для двоих.
Я достигаю пика первой, скорее всего больно царапая живот Бахтияра, пробравшись под его рубашку.
Он – после серии грубых ударов, больно сжимая грудь в кружевном лифчике у меня под кофтой.
Если мы сделаем ребенка сейчас – это будет совсем не так романтично, как могло бы, но… Мне давно кажется, что секс между нами не всегда преследует
ту самую
цель.
Я прихожу в себя медленно и пытаюсь отдышаться. Боюсь, что карандаш с блеском могли смазаться с губ и запачкать воротник рубашки Бахтияра, но проверять не спешу.
По телу растекается нега. В голове на время становится пусто.
Проходит еще несколько секунд и я снова чувствую, как Бахтияр возобновляет движения внутри. Это будоражит. Я не знаю, смогу ли так сходу, но он и не спрашивает.
Настойчиво, но бережно заводит мои руки за голову и сжимает. Целует в губы и двигается внутри моего тела.
Царапая щетиной мою щеку, пока я сдаюсь и опять под ним обмякаю, предлагает:
– Если хочешь, можем вдвоем поехать. Я закончил дела. Сильно опоздаем?
Я понятия не имею. Неопределенно веду головой и что-то мычу, вызывая улыбку.
Тянусь за губами и снова выпадаю из реальности.
В наши двадцать всё было бы иначе: я бы уже бросала вещи в чемодан, показательно возвращала Бахтияру все его подарки и брала билеты домой, чтобы отец потом возвращал взбалмошную гордячку обратно мужу.
Я не назову эти пять лет необходимыми или даже полезными, но с этой минуты в моей голове навсегда селится мысль, что взращённое гордыней желание упиваться собственной правотой никогда не принесет настоящее счастье.
А что такое настоящее счастье – я только учусь понимать.