Страница 98 из 152
Глава 41
Нармин
Наш первый с Бахтияром супружеский конфликт происходит, когда в прогрессивном либерале вновь просыпается хороший мусульманин. А причиной становится короткая юбка.
У меня никогда не было мини-юбок. Я если и носила что-то выше колена, то разве что в неосознанном детстве. Однажды, наряжаясь на концерт в Центре Гейдара Алиева, выбрала себе очень смелый костюм с разрезами. Тогда Бахтияр ни слова против не сказал.
А теперь…
Я даже сама не объясню, зачем, но мне хотелось понять, как чувствует себя девушка, надевая мини. Хотелось избавиться от лишней скромности.
Я тайно ото всех выбрала себе красивую шелковую юбку с кружевным краем.
В начале марта на голые ноги ты ее, конечно, не наденешь, поэтому темный шоколадный шелк струится поверх тонких колготок. Крутясь перед зеркалом я чувствовала себя странно. Ещё и схитрила – прикрыв почти всё высокими ботфортами.
Так я собиралась поехать в кино с Марьям-ханым и девочками. Потом мы должны были есть пирожные в новой Бакинской кондитерской.
Бахтияр тоже в Баку, но у него в эти дни дела. Он даже не обещал приехать в эту субботу, но снимая пальто с вешалки в коридоре, я слышу гул ворот.
Первый порыв – всё отменить и остаться с ним, потому что внутри мощной волной поднимается эйфория. Я привыкла его ждать. Я научилась по нему скучать.
Но сделав несколько вдохов-выдохов, стараюсь успокоиться, потому что… Наверное, это глупо. Если бы Бахтияру важно было видеть меня сегодня дома – он предупредил бы о своем приезде.
А так…
Муж заходит в дом, держа телефон у уха.
Видит меня. Кивает.
Под ребрами щекочет трепет вперемешку с легким покалыванием адреналина.
Я киваю в ответ, а внимательный взгляд спускается от моего лица. Зацепившись за ремешок, съезжает по ногам.
Я специально оставила пальто расстегнутым. Хотела, чтобы он увидел, какой я умею быть. Стильной. Современной. Бакинкой!
Я активно включена в процессы запуска оранжереи. Пусть в чате с финансистами, технологами и маркетологами Теймур-Аз и выгляжу самой неопытной, но чувствую себя по-новому. Почти бизнес-леди. Мое мнение спрашивают. Ко мне прислушиваются. Если чего-то не знаю – терпеливо отвечают.
Конечно, это всё потому, что я Теймурова. Но какая разница? Это всё равно приятно.
Взгляд Бахтияра тормозит на полоске колготок и больше не двигается.
Мой муж бросает в трубку:
– Я перезвоню.
И отключает звонок.
Я перестаю дышать, предвкушая… Даже не знаю, что я предвкушала? Комплимент?
Но, поднявшись глазами к моим глазам, Бахтияр серьезно произносит:
– Так ты из дома не выйдешь.
Я не сразу верю ушам. Держу челюсть, чтобы она не отвалилась.
Начинаю потихоньку отмирать… Понимать...
И злиться.
Поджимаю губы. Бахтияр шагает ближе. Я – наоборот назад.
– Ты вообще куда в таком виде собралась, Нармин? – Он не кричит. Даже не скажешь, что давит, но я чувствую, как удила между моих зуб натягиваются.
Свободолюбивая Нармин цокает каблуками-копытами по полу, не решаясь встать на дыбы.
Или стоит решиться?
Глаза застилает свойственная мне с рождения непокорность. Хочется фыркнуть и ослушаться.
Но я почему-то не смею. Почему?
Терпеливо отвечаю:
– Мы с Марьям-ханым и девочками идем в кино. Ты не говорил, что приедешь. Я и не ждала. – Хотя может быть уже колю.
Взгляд Бахтияра ещё раз спускается. Упершись в стервозно-острые носки замшевых ботфортов, отталкивается и возвращается, умножив на сто свою решительность.
Я легко читаю по суженным глазам, что апелляция в эту секунду подтвердила решение, принятое ранее.
– Переоденься и езжай. – Он всё же давит на меня не тоном, но авторитетом, только усиливая мой протест. Может быть, протест и в глазах загорается, потому что Бахтияр добавляет: – Пожалуйста.
Которое совсем не смягчает.
Я вдруг теряю дар речи. И напрочь – желание с ним говорить.
Резко развернувшись, взлетаю на второй этаж прямо так – в новой обуви и пальто. Громко хлопаю дверью в спальню. Снимаю пальто и бросаю на кровать.
Туда же – сумочку с телефоном и его банковской карточкой.
Зло стягиваю обувь, а вот в юбке остаюсь.
Я даже с отцом так себя не вела, а с мужем...
За считанные минуты превращаюсь из кокетливо-счастливой девушки сначала в упертую кобылу, а потом – в разъяренного дракона.
А он пока снова с кем-то там болтает!
Ой Аллах, ну и зачем ты приехал? Чтобы настроение испортить? Чтобы прогнуть?
Зачем?!
Сначала на него злюсь. Потом на себя, что даже в голове позволяю себе корить мужа за приезд. И подчиниться я не могу (горделивое нутро не позволяет), но и наперекор пойти тоже, потому что он муж. Я – жена.
Я должна его слушать. Он мудрее. Взрослее. Он просто так не просит!
Сама же себя учу, но чувствую себя при этом ужасно.
Плюхнувшись на кровать, поджимаю колени и смотрю в шторы. Порывисто схватив мобильный – печатаю Марьям-ханым, что не приеду.
Она, конечно, спрашивает: «почему?», но правду озвучить стыдно. Да и жаловаться я не буду. Происходящее между нами с Бахтияром должно остаться только между нами.
А принять…
Вроде бы это даже не ссора, а мелочь, но она вызывает во мне такой взрыв эмоций, что я и справиться-то не могу.
Шайтаны шепчут, что Сабине он вряд ли указывал, как наряжаться. Но я же знаю, что между мной и Сабиной огромная разница. Она другая. Я другая. Он больше не двоеженец. И сравнивать нас больше тоже нельзя.
Чем дольше варюсь в мыслях, тем сильнее путаюсь: я на него злюсь за запрет или на себя за глупость? Могла же и раньше подумать. Могла же, Нармин. Наверное, больше всего ранит, что я хотела быть бакинской ханым, а в его глазах оделась, как… Шлюха.
Хотела красиво, а вышло....
Если это так – мне мерзко.
А ещё плакать хочется, потому что я никогда не стану бакинкой. Все вокруг могут, а я…
Марьям-ханым несколько раз набирает, но трубку я не беру. Ещё раз извиняюсь и вру, что голова сильно разболелась.
Голоса Бахтияра снизу уже не слышу. Что он делает – не знаю. Не мог не заметить, что я никуда не уехала. Но понимает ли, какую драму раскрутил? Да вряд ли.
Может быть всё дело в месячных, которые должны прийти с дня на день, а может быть всё дело всё же в нем.
Мы не знаем друг друга досконально. Мне удобно было на время забыть, что Бахтияр – властный. Удушающий своим присутствием. Он покладистый очень в меру. И свою меру он определяет сам.