Страница 95 из 152
Глава 40
Нармин
У нас большая территория, на которой всегда есть, чем себя занять. Поэтому Ульвия-ханым обычно просыпается не позже шести. Но сегодня на кухне её ждет сюрприз.
Я встала раньше. И завтрак готовлю тоже я.
Слышу, как с гулом в сторону отъезжают ведущие на террасу раздвижные стеклянные двери, чувствую взгляд спиной, но быстро оглянуться и поздороваться не могу.
Вроде бы приход Ульвии-ханым так ожидаем, но только недавно остывшие после безумной ночи щеки снова заливаются горячим румянцем.
– Гызым, ты почему так рано встала?!
Резко выдохнув, бросаю взгляд через плечо.
Ульвия-ханым качает головой, делая шаг в свою кухню. А может быть всё же мою?
– Да что-то не спалось. Решила, что сама могу завтрак приготовить. Чыхыртму будете
(прим. автора: традиционное блюдо, которое готовят из курицы или баранины с большим количеством лука, специй и яиц)
?
Ульвия-ханым замирает, не торопясь подходить, и с любопытством заглядывает в сковороду. От нее глаза поднимаются вверх.
И, Аллах, я была так права! Выдерживать взгляды людей после... М-м-м... Всего мне жутко сложно.
Никто понятия не имеет, что мы ночью делали с Бахтияром, но мне кажется, все в курсе. Все слышали нас. Видели. Что это чувствуется. И так стыдно! А в животе всё равно сладко скручивает и сознание слегка туманится.
Я стараюсь сдержать улыбку, а Ульвия-ханым в ней расплывается:
– Светишься, как ясно солнышко, Нармин-ханым.
Молочная мама Бахтияра сбивает словами мне дыхание, заставляя опустить взгляд в пол.
Не смущайте, ради Аллаха!
– Ранняя пташка… Бахтияр тоже встал уже?
– Да, он в душе. Скоро спустится. Вы не переживайте, Ульвия-ханым, я сама накрою.
Не выдержав внимательный взгляд такой любимой в эту секунду Ульвии-ханым, отворачиваюсь обратно к сковороде.
Сама чувствую, как вкусно пахнет моя чыгырма, заставляя рот наполняться слюной. И свежие лепешки манят. Я успела нарезать овечий сыр, разложить по тарелкам маслины, помидоры и огурцы, поставить на стол пиалы с медом и абрикосовым вареньем. А в маленьком медном чайнике заваривается крепкий черный чай с чабрецом.
Я почему-то всегда думала, что после бессонной ночи невозможно чувствовать себя бодрым, а получилось… Ой, Аллах, что получилось...
Во мне столько сил, энергии и счастья, что могу горы сворачивать.
Слыша шаги по лестнице, на секунду замираю. А сердце наоборот рвется туда.
– Я вечером заходила в дом. Слышала, вы фильм какой-то смотрели? Смеялись так… Комедию?
Делая вид, что ну очень занята, тараторю:
– Да, комедию. – А у самой уши так и горят.
Только не спрашивайте меня, о чем. Я ни слова о сюжете не вспомню. А что он делал со мной – никогда не забуду.
Мы с Бахтияром бесконечно долго и совсем утратив голову занимались любовью. Целовались до уставших губ. Трогали друг друга. Были липкими от пота и сладкими, как леденцы. На моей коже, пусть я и терла её усердно, до сих пор хранится его запах и память о касаниях. За ушком – подвешен мешочек со словами. И слова были разные: жаркие, страстные, нежные. Всякие.
Выходя замуж что в первый, что во второй раз я понятия не имела, что уединение с мужчиной может быть таким. Если бы кто-то мне сказал об этом в девятнадцать…
Незаметно сжав колени, снимаю сковороду с огня. Разложив завтрак на красивые тарелки, обращаюсь к затихшей и с нежным любопытством следящей за мной Ульвие-ханым:
– Вы с нами позавтракаете, Ульвия-ханым? А Ильгар-бей? Здесь всем хватит. Давайте вместе…
Чтобы мне было не так сложно находиться наедине с Бахтияром.
Киваю в сторону гостиной, но Ульвия-ханым отказывается:
– Ой нет, дочка. Я свой завтрак уже съела, кофе выпила. А вы кушайте, гызым.
Я в таком раздрае, если честно, что даже не пытаюсь ее уговаривать. На "осторожных" носочках выплываю в гостиную, чтобы на секунду замереть, видя Бахтияра уже одетым в рубашку и брюки.
Его пиджак лежит на быльце дивана. Глаза смотрят прямо на меня и сжигают. Аллах, дотла.
– Салам.
Я здороваюсь, как всегда, невпопад. Будто не из-под его тела часом ранее выскальзывала в душ, чтобы смыть с себя сперму и слюну.
Бахтияр тоже так считает, потому что уголки губ легонько дрожат. Он пытается спрятать иронию, но озорные всполохи из глаз ему не спрятать никак.
Он любит… Много и часто. У него от секса напрямую зависит настроение. Сейчас он довольный. Мягкий. Расслабленный.
– Салам, арвада
(прим. автора – жена)
. Даже накормишь?
Я хватаюсь за его поддевку, как за спасительный мостик, способный привести нас к подобию нормальности после дезориентировавшего меня ночного хаоса. В такой манере общаться я могу.
Бросаю взглядом вызов, хотя мы оба знаем – я совсем не готова к настоящей борьбе. Даже думать страшно, какой он меня видел. Что мои стоны позабивались в его уши. Что я так явно проявляла ну совсем не деликатную похоть, свойственную мужчинам, а не женщинам.
– А что, бывали дни, когда тебя здесь не кормили?
Ответ даже озвучивать не нужно. Только это не столько моя заслуга, сколько Ульвии-ханым.
– Всегда кормили.
Приняв Бахтиярову уступку, деловито киваю и ставлю тарелки на стол. Он шагает ближе, я трусливо сбегаю обратно на кухню. У меня тут наготовлен целый пир. И всё нужно вынести. А ему потом съесть.
Когда ставлю на стол графин со свежевыжатым соком, Бахтияр подступает сзади. Давит ладонью в мой живот, впечатывая спиной себе в грудь. Физически мое тело выжато им до последней капли. Я думала, что уже не способна воспринимать тактильные ласки, а тут оказывается хоп – и способна. Губами Бахтияр почти трогает шею. Выдох щекочет кожу, а душу перышком тихое:
– Кормили всегда, ласкали не всегда…
Бахтияр легонько щипает меня за попу, я в ту же секунду, раскрасневшись, бью мужа по ладони и, вырвавшись, смотрю на него с осуждением.
Он в ответ сначала широко улыбается, а потом и смеется, отодвигая свой стул.
Мой взгляд случайно задевает выглянувшую из кухни Ульвию-ханым. Она смотрит с настолько теплой улыбкой, что у меня сжимается сердце.
Не знаю, откуда вдруг внутри такой разлет эмоций от счастья и легкости до желания горько-горько плакать. Зачем плакать? Из-за чего плакать?
Сажусь рядом с Бахтияром завтракать.
***
Внутри меня всё утро карнавал. Мне и тепло, и стыдно. Губы то и дело пытаются улыбнуться, за ребрами то ли вибрирует, то ли урчит.
Мы немного болтаем за едой, но не сказать, чтобы так уж бесперебойно.