Страница 92 из 152
Глава 39
Нармин
Первый тест на беременность в своей жизни я делаю, когда Бахтияр уезжает на несколько дней в очередную свою командировку.
Для этого нет предпосылок: ни задержки, ни каких-то особенных чувств. Просто мы увлеченно стараемся уже почти два месяца и мне кажется, можно попробовать.
Вроде бы волноваться мне не о чем, но ожидая проявления одной или двух полосок в уборной, я нервничаю по-настоящему и очень даже сильно.
И расстраиваться мне тоже нечего. Как Бахтияр сказал: мы вроде бы не спешим. Но… Полоска на тесте проявилась одна. И да. Я расстроилась.
Сама знаю, что нельзя воспринимать ребенка – как задачу. Это Аллаху решать, когда он у нас появится. Но Нармин всегда была азартной.
Я чувствую в себе всё больше от той Нармин, которая пять лет спала.
Я выбросила тест, никому не сказав, что делала его, и для себя решила, что повторять эксперимент без веских на то причин не буду.
Теперь же, сидя на кровати, слежу за тем, как вернувшийся домой Бахтияр перемещается по спальне, разговаривая по мобильному телефону.
Наблюдение за ним вызывают во мне странные мысли и чувства. Он мне уже вроде бы родной. Я знаю о нем много. Мы физически близки настолько, насколько только могут быть близки мужчина и женщина.
А с другой стороны, вот сейчас в голове вспыхивает мысль, что он же – посторонний для меня человек. Если суммарно посчитать, сколько мы за всю жизнь друг с другом наговорили, даже суток не наберется. Я больше чувствую его, чем знаю.
И по плечам разбегаются мурашки, когда я отдаюсь чувствам, а не мыслям.
Мне нравится его фигура. Походка. Голос. Запах. В манере двигаться есть что-то исконно-мужское, что заставляет трепеть женское во мне. Ещё он умный. Добрый. Честный. Щедрый.
Из каждой поездки Бахтияр привозит мне что-то бесценное.
Это не обязательно дорогие ювелирные украшения, которых теперь-то у меня целая шкатулка. Это могут быть совсем неожиданные символические вещи, купленные в порыве.
Причем он дарит их без объяснений, а символизм я разгадываю, как мучительно-сладкий ребус.
Из Марокко он привез мне тяжелую керамическую пиалу цвета темной бирюзы. Из Дохи — тонкий шелковый платок с традиционным узором. Из Голландии — секатор для роз в кожаном чехле. Из Германии деревянную музыкальную шкатулку ручной работы. Из Японии — маленький садовый колокольчик фурин.
Сколько продлится его телефонный разговор — неизвестно. Но как хорошая жена я жду, когда мой муж покончит с делами.
Вообще Баку – бешеный город. На часах почти десять вечера, спать давно пора, а они звонят ему. Хотят чего-то…
Я и злюсь на них, и в то же время радуюсь, что дают мне возможность понаблюдать.
Я бы и в офис с ним поехала, видит Аллах. Села бы тихо в уголке кабинета, день бы провела, как рыбка в аквариуме. Мне просто интересно.
И в командировку я тоже с ним хотела бы, но Бахтияр говорит, что у него там чаще всего бешеные графики. Нет времени на туризм. Но он как-то невзначай пообещал, что выделит неделю-две весной и я могу придумать, куда хотела бы поехать.
Бахтияр вполне может забыть об этом обещании. Это в целом могло быть и не обещание, а брошенная в пространство не сформировавшаяся до конца мысль. Но я зачем-то за нее ухватилась.
И думаю: а куда Нармин-ханым хотела бы поехать?
Да везде! Мне интересен весь наш мир. И восток, и запад. Юг. Север. Я совсем ничего не видела вживую, а мне так хочется увидеть всё!
Бахтияр обрывает разговор прощанием и, отняв мобильный от уха, несколько секунд стоит посреди спальни, смотря в экран. Вроде бы ничего эдакого не происходит, но у меня уже нагревается кровь и ускоряется сердце.
Ещё секунда – и его внимание станет моим.
Так и происходит.
Я задерживаю дыхание на вдохе, а Бахтияр отбрасывает мобильный на кресло и поворачивается ко мне.
Дальше будут поцелуи. Касания. Проникновения. Мы будем самыми близкими в этом мире людьми, а потом заснем. Проснемся. Бахтияр уедет.
Но он почему-то не спешит. Слегка сощурившись, смотрит мне в лицо. Спрашивает совсем неожиданно:
– Может фильм посмотрим?
Я настолько теряюсь, что даже нижняя челюсть немного отвисает. И глаза, наверное, снова становятся большими, как пятаки.
Это веселит Бахтияра. Сквозь карие радужки пробиваются озорные всполохи. И губы подрагивают. Я свои поджимаю, но буквально на миг. Потому что здесь нет из-за чего обижаться.
Не дождавшись ответа, мой муж крутит головой и спрашивает:
– Ты хотя бы раз свой телевизор включала, Нармин-ханым?
Отмерев, отвечаю:
– Нет.
– А пульт где? Знаешь?
Понятия не имею.
Бахтияр сам подходит к одному из комодов, чтобы, открыв несколько ящичков, найти в нем невостребованный женой пульт.
Встав у изножья кровати, включает телевизор, который я правда все эти месяцы воспринимала, как ненужный мне черный огромный квадрат.
Дома, на самом деле, телевизор был чуть ли не единственным всегда доступным для нас развлечением. Ну и чай.
У Велиевых телевизор выключался только ночью и уже попав к Бахтияру я осознала, что этот фоновый шум никогда мне не нравился.
Все эти месяцы я вроде бы скучала по суете, но и отдыхала от нее.
А сейчас черный экран расцветает яркой картинкой и я снова еле держусь, чтобы не охнуть.
Бахтияр пролистывает один за другим обложки фильмов, часть названий которых я знаю, часть – даже не слышала. Оглянувшись, произносит:
– Даже обидно как-то, Нармин-ханым. – Покачивая головой.
– Что?
– Этот телевизор стоит дороже моей первой машины. Японская матрица. Картинка реальнее, чем жизнь. Звук – как в хорошем кинозале. Его тебе индивидуально собирали. Я себе такой не купил, а тебе – пожалуйста. Знал бы, что не включаешь – забрал бы.
Он смотрит на меня, замерев пальцем на кнопке пульта. Ждет реакции. Провоцирует.
Я все это прекрасно понимаю. Когда мы с ним не враждуем – мне очень легко его понимать.
И первым делом, конечно, хочется боднуть его своими маленькими рожками. А потом приходит понимание – он этого и добивается. А я расту. Тихо фыркаю и взмахиваю рукой, как, бывало, мама взмахивала в споре с отцом.
– Я тебе не отдам. Мой телевизор? Значит, мой. Хочу – смотрю. Хочу – пыль сгоняю. Тебе какое дело, а?
Бахтияру цокает языком, но возмущением меня не обмануть. Ему нравится мой ответ. Мне – его реакция. Яркая белозубая улыбка расплывается, контрастируя со смуглой кожей, и вызывает во мне трепет.