Страница 68 из 152
– Ты хочешь о чем-то поговорить, Нармин? – Не знаю, откуда в нем такая прозорливость, но в моих глазах загорается надежда. Я много раз киваю, заставляя Аскера-муаллима хмуриться всё сильнее и сильнее.
– О чем?
– Можно наедине? – Прошу, еле сдерживая слезы. Чувствую себя гадиной, что сею тревогу в его душе, очерняя такой светлый день, но тянуть я уже не могу.
Он бросая взгляд на Марьям и опять на меня:
– Хорошо. Подожди меня тогда. Если хочешь – спустись в тишину.
Аскер Теймуров пальцем манит одного из своих охранников. Просит того:
– Али, проводи Нармин-ханым в комнату отдыха, чтобы не заблудилась.
– Понял вас, Аскер-муаллим.
Я спускаюсь под трибуны в сопровождении охранника, слыша, что за спиной снова разносятся аплодисменты и противно пищит микрофон, как однажды на свадьбе.
– Комната отдыха за этой дверью, а я подожду вас здесь. Если что-то нужно будет – обращайтесь.
Киваю, обронив: «спасибо вам, Али».
Спешу в указанном направлении, но замираю на вдохе, видя за приоткрытой дверью людей, которые вряд ли будут мне рады.
Сегодня на празднике присутствует и Сабина, и её родители. Из-за этого я чувствую себя ещё хуже. И сейчас – видя её в просвете широкой щели, тоже.
Сабина не просто так отчаянно борется со мной за мужа. На грани между ненавистью и брезгливостью в Бахтияре Теймурове не тлеет, а горит яркая страсть. Она тянется шлейфом из фантомных запахов. Она заставляет привозить мне из поездок сувениры.
В комнате отдыха кроме неё ещё и Лейла-ханым.
Женщины уединились, чтобы поговорить о чем-то важном. Мне стоит дать о себе знать или отступить, но я давно утратила право считать себя достаточно хорошей. Прикрыв глаза, прислушиваюсь, усмиряя дыхание.
– Все без изменений, Сабина? – В голосе Лейлы-ханым такое же нетерпение, как когда-то коснулось меня. Интуиция безошибочно сходу подсказывает, что именно подразумевает вопрос.
Мать Бахтияра стремится решить проблему, которая с каждым днем только усугубляется. Ей кажется, сделать выбор Бахтияра заставит беременность одной из жен. А во мне эта несуществующая гонка вызывает новый приступ тошноты.
Выдержав паузу, Сабина выдыхает и сбивчиво признается голосом, которого от нее я ни разу не слышала. Он ломкий и отчаянный:
– Все только хуже стало. И нет, я не беременна, если вы это хотите знать. Он ко мне не приходит. Откуда взяться беременности, скажите?
– Давно не приходит?
– День за днем отдалялся.
– Тебе кажется...
– Аллах, да что мне кажется? Он просит поговорить. Он настаивает, что мы должны поговорить.
– О чем поговорить?
– Да неужели вы не понимаете?! – Сабина прикрикивает, Лейла-ханым не спешит ее приструнять. – О чем он может хотеть поговорить? Я откладываю. Придумываю предлоги, чтобы оттянуть. Пытаюсь сблизиться, он не дает. Да это и не поможет! У меня будто песок сквозь пальцы уходит, а ничего не меняется. Он смотрит виновато, вот и всё. Он ввязался в это, чтобы дать ей снова себя обмануть!Аллах, она же змея! Она наглая провинциальная продажная девка! Поздно поняла, от чего отказалась. Пожалела. А он…
Я слышу тихий всхлип, за которым следует ещё один и ещё…
Открыв глаза, вижу, что Сабина кусает губы, отвернувшись к окну. Я не привыкла к ней такой, но ее отчаянье всё равно не оправдывает жестоких действий. И Лейла-ханым тоже не рвется ее успокаивать, обнимать…
У каждой из нас своя беда. Своя боль. Свое решение нерешаемой задачи.
Качнув головой, мать Бахтияра безжалостно шепчет:
– Дал же Аллах невесток. Первую взял – три года пустая. И вторая такая же. Детей ему дайте! Хотя бы одна из вас способна дать ему детей?!
Мои шайтаны берут верх над разумом. Я устала служить для всех безмолвной грушей. Шагаю в комнату, привлекая сразу так много внимания...
Сабина расстреливает меня в упор, стирая бессильные и злые слезы. Лейла-ханым вздергивает подбородок, явно не жалея ни об одном сказанном слове, а внутри меня клокочет от отчаянья и несправедливости.
– Подслушивать некрасиво, Нармин-ханым, – старшая Теймурова находит в себе силы обратиться ко мне сдержано. А во мне сил сдерживаться уже нет.
Грубить старшим – непростительно. Это унижает в первую очередь тебя, но я срываюсь:
– А обсуждать меня за спиной – красиво?
Кожа матери Бахтияра медленно бледнеет, в глазах вспыхивает гнев. Она не привыкла к такому и не должна привыкать. Другие ее невестки – более мудрые. Терпеливые. Сдержанные и взвешенные. А я... Провинциальная шлюха без вины.
– Я что-то не так сказала, Нармин-ханым? – Ее голос становится опасно-мягким. Мне нужно сжать губы, а ещё лучше извиниться, но гонор не дает. – Зачем тебя взяли, как ты думаешь? Чтобы ты развлекала чужих детей? Языки свои дурацкие учила? Зачем, Нармин? Твоя ценность в нашей семье – это дать Бахтияру детей.
– Да что вы знаете о своем сыне, о Аллах! – Я вскрикиваю, ещё и рукой при этом взмахивая. Мне кажется, пугаю и Лейлу-ханым и притихшую Сабину, а на фоне слышно, как Аскер-муаллим начинает свою торжественную речь.
Душу на клочья разрывают противоречия, но я снова, как те лошади на скачке, захожу на тот же порочный круг, который не вышло разорвать даже побегом.
– Ну расскажи мне о сыне, Нармин-ханым, если ты знаешь его лучше...
Разум кричит:
молчи! Молчи, Нармин!
Но я устала. Я от всего этого так устала.
– Чтобы были дети, нужно приходить в спальню к жене, понимаете?
Глаза Лейлы-ханым на секунду распахиваются, становясь двумя большими блюдцами. Она поражена, но быстро берет себя в руки. Кашлянув, разворачивается ко мне всем телом и подходит, останавливаясь в коротком шаге.
Я снова жду всего вплоть до пощечины, но она справляется без рукоприкладства. Скользит взглядом от лица вниз, спрашивая:
– Так может он брезгует?
Может и брезгует.
Боль растекается по коже, укутывая меня теплым одеялом. Выдерживаю прямой взгляд, обретая абсолютно нелогичное спокойствие.
Хрупким и от этого хлиплым голосом выталкиваю:
– Можете не переживать, мама. Ваш сын меня не взял. Наш брак с Бахтияром недействительный.
Развернувшись, выхожу из комнаты, так и не дождавшись Аскера-муаллима и не посвятив в свои тайные муки его.
Так было бы лучше, честнее, но сомневаться поздно.
Я взлетаю по ступенькам обратно на трибуны, нахожу кади-Игбала. По-детски дергаю его за рукав пиджака, прося оглянуться. Когда он делает это, представляюсь и прошу: