Страница 67 из 152
Глава 27
Нармин
Если любовь – это то, что описал Бахтияр, то мечтая о ней в девятнадцать, я была ещё глупее, чем все вокруг думали.
В уши врезается резкий взрыв аплодисментов с трибун. Десятки, а может быть сотни голосов подгоняют жеребцов, одному из которых сегодня суждено стать коронованным.
Потом его продадут с аукциона за баснословные деньги и весь Азербайджан будет гудеть об очередной рекордной сумме, которую выручили Теймуровы, а пока каждый скакун рвется вперед, безукоризненно исполняя веления своего наездника.
Гул трибун нарастает до оглушающего – в нём смешиваются крики, хлопки и тяжёлые, ритмичные удары копыт, эхом бьющие мне в грудь.
В воздухе стоит запах пыли, разогретой кожи, сена и адреналина. Это сочетание я помню тоже с юности. Так пахнет в конюшне, спрятанной от чужих глаз с лучшими лошадьми, которых Теймуровы не продают.
Возбужденное ржание на фоне сотен незнакомых голосов будит в памяти день несостоявшейся свадьбы. Я помню, как лошади поднимались на дыбы. И сама я тоже снова на пределе.
Жеребцы вылетают на финиш, заставляя солидных мужчин и женщин в очаровательных элегантных шляпках азартно вскакивать со своих мест.
Я ни на кого не ставила и ни за кого не болею. Безучастно слежу за напряженным финишем.
Когда одна из лошадей рвет натянутую для эффекта красную, по трагичному для меня совпадению, ленту, я закрываю глаза и шумно выдыхаю под громкие овации восторженных трибун.
Теймуровы, в чьей ложе я сижу, тоже довольны.
– Тристан первый пришел. Тристан... Тристан... Тристан...
Все хвалят победившего коня, а я могу только кивать невпопад, скрывая лицо под полами выбранной для меня Марьям-ханым шляпки. Я никогда не бывала на скачках и идти не хотела, но отказать было нельзя. Пока я часть семьи Теймуровых – я обязана вести себя подобающим образом.
Отказавшего мне в разводе Бахтияра в Азербайджане нет те самые две недели. Он прилетает сегодня вечером. Первую ночь, как и положено, наверняка посвятит своей первой жене, потом приедет ко мне, чтобы напомнить: я сама согласилась идти второй.
От осознания замкнутого круга, в котором нахожусь, мне перманентно тошно.
Его любовь всегда немного походила на одержимость. Ему всегда было плевать, что эти чувства делают со мной. Что их для меня слишком много.
Приглашенные на открытие сезона в конном клубе Теймур-Аз сливки общества разделяет друг с другом радость свершившегося действия.
Дальше будет награждение победителя, слово от Аскера Вагиф-оглы, как основателя клуба. После – коктейль, организацией которого кропотливо занималась Марьям-ханым.
В воздухе витает торжественность и чужой энтузиазм, а я волей случая или по велению живущих внутри шайтанов нахожу взглядом человека, который не дает мне покоя, даже об этом не подозревая.
Через один ряд от меня на трибуне сидит мужчина пятидесяти с лишним лет. На нем надет тёмный строгий костюм, аккуратно подстриженная борода с проседью выделяется на фоне преимущественно выбритых мужчин, а ещё в глаза бросается черная тюбетейка.
Он ведет себя спокойно и внимание привлекает только мое. У остальных он вызывает уважение.
Я случайно услышала от Аскера-муаллима, что этот мужчина – кади Игбал.
Кади – это судья, выносящий решения исходя из норм ислама. Человек, способный расторгнуть наш с Бахтияром брак.
Сейчас он общается с отцом моего мужа и ещё несколькими мужчинами. Они улыбаются друг другу и дружески похлопывают по плечам.
Они просто любят лошадей и радуются прекрасной погоде, пока я плету в своей грешной голове очередные интриги.
Слова Бахтияра въелись под кожу и вьются под ней ядовитой вязью почерневших вен. Тревожат душу и лишают сна.
Согласно шариату я имею право обратиться к судье с просьбой о хуле
(прим. автора: развод в исламе по инициативе женщины)
на том основании, что наш с Бахтияром брак не был завершен в спальне.
Подтвердить свои слова мне будет не сложно. Я осталась девственницей. Даже если Бахтияр захочет врать перед Аллахом – это не поможет.
Единственный вопрос: готова ли я нарушить самое важное, вслух озвученное, Бахтияром условие моего спасения? Готова ли я снова стать неблагодарной? Переступить через него и пойти дальше?
Устроить новый громкий скандал.
Я хорошо услышала его предупреждение: по доброй воле он меня не отпустит, но мы живем не в средние века. Я знаю способ, как можно даже не спрашивать.
Мое тревожное состояние замечают и Ульвия-ханым, и Марьям, но ни с одной из них начистоту я не говорю. С Бахтияром мы тоже не общаемся.
Вокруг разворачивается суета.
Марьям-ханым подходит к Аскеру Вагиф-оглы, чтобы напомнить: ему пора спускаться к сцене и готовиться к награждению.
Он улыбается кади Игбалу, склоняет голову, выражая свое уважение, и прикладывает ладонь к сердцу. Мои ноги врастают в дощатый пол, а душа рвется.
Когда-то давно Аскер-муаллим пообещал, что станет для меня отцом. Поддержкой. Защитой. Он не обязан, но я хочу на сей раз поступить не так, как сделала когда-то, а так, как велят наши совсем не глупые, в отличие от меня, традиции: честно поговорить со старшими. Покаяться. Попросить о помощи и мудром совете.
Сердце трепещет, когда отец Бахтияра разворачивается и направляется вверх по ступенькам. Поймав мой взгляд, ещё улыбается остаточно после завершившегося разговора, но в то же время начинает хмуриться.
Замедляется.
Мне кажется, я улавливаю в его глазах сомнения и это делает мне больно.
За все эти полгода он не сказал мне ни единого плохого слова. Не выразил неуважение. Не отнесся, как к позорящей обузе для знатной фамилии. Но и стать для него настоящей дочерью я, кажется, не смогла.
Не попросила.
Всегда казавшийся мне мудрым, величественным, но при этом теплым до горячего Аскер-муаллим делает шаг в сторону, останавливаясь рядом со мной. Ошарашивает, обращаясь нежно:
– Пойдешь со мной награждать победителя, Нармин-ханым?
Испугавшись, я дергаюсь и мотаю головой, вызывая улыбку, так похожую на улыбку юного Бахтияра.
Хватаю воздух и пытаюсь понять, что правильно будет сказать. Аскер-муаллим ждет, склонив голову, а ничего не дождавшись, сам спрашивает:
– У тебя всё хорошо, дочка?
Я не могу ему врать. Мотаю головой активнее. Он хмурится сильнее. Подошедшая сзади Марьям-ханым касается его локтя и в ухо вкладывает:
– Папа, нас ждут.
Он кивает, но взгляд от меня отводить не спешит.