Страница 3 из 152
Глава 2
Нармин
Базар шумит разноголосым гулом, хотя солнце только поднялось над черепичными крышами.
Воздух заполнен запахом зелени, мокрых ящиков, пыли и переспевших фруктов.
Продавцы перекрикиваются через ряды, обмениваясь товаром, будто он общий. Это вызывает улыбку и прилив гордости. У нас, в Азербайджане, привыкли доверять.
Все знают, что потом сочтутся, а помогая, не забирают у себя, а приумножают благо.
Покупатели и продавцы спорят, торгуются, смеются. Машут руками и то хмурят густые брови, борясь за каждый гяпик
(прим. автора — монета)
, то широко улыбаются, сдаваясь. Каждый здесь уверен, что именно у него самые сладкие помидоры. Самый терпкий гранат. Самый ароматный базилик.
Громко стучат кнопки калькуляторов и бусины счетов, звякают армуды.
Женщины мнут персики, а старики играют в нарды за столами, обсуждая судьбу страны и цены на азербайджанскую нефть.
Я останавливаюсь у прилавка, где помидоры лежат неровными холмами. Беру в руки понравившегося гиганта. Он тёплый от солнца, с треснувшей у плодоножки кожицей. И он идеально подойдет мне для салата с персиком и соленым сыром.
Продавец уже смотрит на меня внимательно. Кажется, он меня даже узнал.
Я тоже его узнала: он не местный, но привозил нам свои помидоры на прошлой неделе и еще несколько раз в этом месяце. Его овощи мне так понравились, что хочется ещё. А вдобавок – попробовать его инжир и виноград.
— Почем продаете?
Продавец сдергивает пакет для взрослого мужчины и шагает ко мне, отдав тому, не глядя. Склонив голову к уху, смотрит внимательнее, чем я хотела бы.
Страшно обнаружить, что он обо мне спрашивал. И что узнал.
Пусть лет прошло много, но мой позор живет внутри. Просыпается со мной утром. Вдыхает аромат роз. Пьет кофе. Завтракает. Ходит на рынок. Приносит продукты. Пытается жить.
Кашлянув, смуглый мужчина улыбается и спрашивает:
— А сколько предложишь, джан?
Пока жив был отец, для нас с мамой и тетей Фидан на рынок ходил он. Мы только давали ему список и разбирали потом пакеты. Но папы нет, а нагружать Орхана совесть мне не позволяет.
Жаль, это не значит, что я полюбила торговаться. Как не умела — так и не умею.
Собравшись с силами, слегка вздергиваю подбородок, хотя от привычки этой давно пора было отказаться, и смело озвучиваю цену чуть ниже, чем увидела на соседних прилавках.
Мы живем не богато. Я зарабатываю. Закончив университет и получив диплом бакалавра, с помощью отца устроилась деловодом к его другу. Это хорошая работа. Она приносит мне честные деньги. Я благодарна дяде Адалату, что не уволил после папиной смерти. Но свой бюджет я знаю. Больше позволенного не потрачу. Если заломит цену — положу и пойду искать дальше.
Мужчина цокает языком и артистично взмахивает рукой.
— Эй нэээ, джан! Обидеть хочешь! Я каждый помидор этими руками! — Показывает мне те самые натруженные руки. Я смотрю на них и невпопад легонько улыбаюсь. Он милый. Играет хорошо.
Точнее я верю, что он правда сам. Этими руками. Да и помидоры такие вкусные! Но торг — это часть работы. Культуры. Души.
Азербайджанцы любят поболтать.
— А этот треснутый! — Я показываю, мужчина смотрит в ответ оскорбленно.
— Это самый спелый, джаным! Для тебя держал!
Вроде бы пустая болтовня, а смущает. На щеках выступает румянец. Он качает головой и смотрит на меня внимательно, взвешивая. Я молчу, потому что молчание — тоже часть торга. Вздохнув, продавец предлагает:
— Бери пять штук — за три маната отдам. Пойдет?
Пойдет настолько, что я часто киваю, отдавая ему выбранный помидор и быстро добавляя к нему еще четыре.
Дальше прошу инжир. Он не скупится — позволяет попробовать. И виноград так же. И зелень. Мама обещала сварить довгу. А когда я протягиваю ему свои деньги, сверху в пакет складывает еще и горсть дорогущих конфет, вызывая во мне прилив давно забытой благодарности и тепла.
Это так мило. И так непривычно...
— Приходите еще, джаным. Глаз мне радуешь. И сердце греешь своей красотой.
— Спасибо вам!
Я отхожу от прилавка, чувствуя себя волшебно. Но сама же порчу себе настроение, оглянувшись.
Наш город — вроде бы немаленький, а плохую славу здесь не скрыть. Рядом с моим продавцом уже стоит местная женщина в платке и тычет в мою сторону, взахлеб рассказывая...
Я знаю, что. Теперь и он знает. Видеть, как в глазах человека расцветает разочарование, я не хочу.
Резко отвернувшись, продолжаю... Шоппинг.
Смешно, конечно, но сейчас даже не верится, что когда-то Марьям Теймурова возила меня по дорогим бутикам на своей белой машине. Что в ушах я носила бриллианты и их же – на пальцах.
Я знаю, что отец пытался вернуть мой махр Теймуровым. Они отказались его принимать.
Я не смогла бы ни носить те вещи, ни пользоваться ими. Долгое время их хранила мама. Потом, потихоньку, начала продавать.
Если в нашем доме появлялось что-то новое, стоящее, если щедро накрывался стол – я знала, что это очередные сережки от Бахтияра мама сдала в ломбард. Продала брендовые туфли или сумку кому-то из подруг.
Скрипку мама тоже продала. С нее мы расплатились с первым мужем моей старшей сестры, Севиль.
Жалею ли я? О вещах – нет. О людях – очень. Хоть мой побег и был шагом отчаянья, а не продуманным ходом, наша с Максимом выходка стоила дорого многим людям. Даже не нам.
Наталья Дмитриевна вынуждена была уехать. В Азербайджане их больше нет, но у нее всё хорошо: она продолжает преподавать музыку. Ее муж работает в охранном агентстве. Максим... Он в Штатах, но больше о нем я не знаю ничего.
Не злюсь. Хочу верить, он тоже меня пережил.
Теперь-то мне предельно ясно, что он был для меня любимым другом, а я для него – первым серьезным чувством.
Случайно врезаюсь плечом в женщину и отскакиваю, подняв ладонь и извиняясь. Она сначала вроде бы начинает так же извиняться в ответ, а потом узнает... И меня тут же окатывает холодом. Её губы сжимаются. Взгляд скользит от лица по одежде. Пальцы отряхивают рукав там, где я его касалась.
По моему телу в такие секунды – дрожь. Я должна была привыкнуть, но привыкнуть к этому невозможно.
Шагаю прочь, а между лопаток всё равно врезается шипящее:
– Намуссуз
(прим. автора: бесстыдная)!
– И к этому я тоже должна была за годы привыкнуть, но обида растекается по грудной клетке.