Страница 145 из 152
Внутри меня боль потерь смешивается с бесконечной благодарностью к Всевышнему за то, что он создал для моего будущего ребенка такой красивый мир.
Розовые лепестки дрожат под ударами увесистых капель.
Дождь чуть утихнет – я срежу черенки с нескольких своих кустов.
А пока вода бежит по дорожкам в сторону ливневок, я стою под крышей беседки, вдыхая с каждым разом всё глубже и не могу надышаться.
Немного плачу. Тихо смахиваю слезы, а некоторым даю протечь до самого подбородка, пока не слышу оклик мужа:
– Нармин.
Резко дергаю головой и расплываюсь в улыбке. Он замирает посреди дорожки. Волосы кажутся ещё более черными. К его плечам липнет мокрая ткань футболки.
Бахтияр хмурится. Злится.
И что? Пускай. Тот факт, что я его люблю безгранично, мне многое прощает.
Зову его, перекрикивая дождь:
– Иди сюда, – взмахивая рукой.
Он хмурится сильнее:
– Идем в машину, непослушная.
Но я ещё не готова:
– Нет. Ты иди сюда. – Повторяю.
Он поджимает губы, но, оттолкнувшись пятками от плитки, шагает мне навстречу.
Он всегда готов идти навстречу.
Окно отцовского кабинета открывается нараспашку и оттуда незнакомая мне женщина зовет:
– Идите в дом, дети! Дождь же!
Но во мне никогда не умрет упрямство. Я благодарна за заботу, но улыбаясь, качаю головой и отвечаю:
– Мы под крышей. Тут так хорошо!!!
Женщина со мной не согласна. Качает головой, но со вздохом смиряется.
Плотно закрывает окно, чтобы в дом не натекло, а я вскидываю подбородок навстречу своему хмурому Бахтияру. Он спрашивает:
– Почему плачешь? – А я даже не стараюсь это скрыть. Но и улыбаюсь тоже широко. Так, как просит душа.
Тянусь пальцами к его лицу. Трогаю губы, кладу ладонь на щеку и поглаживаю, стирая влагу.
– Когда-то здесь же ты обещал мне стать хорошим мужем, помнишь?
Конечно, он всё помнит.
– Я смеялась тебе в лицо и бросала угрозы...
И это помнит, но что тогда молчал, что теперь молчит.
– Я хочу, чтобы ты знал: у тебя получилось. – Ему важно это услышать. Мне – сказать. Я снова сталкиваю нас в прошлое, прося: – Расскажи мне…
– Что тебе рассказать?
– Всё. С самого начала.
– Что мы считаем началом, джаным?
– Это ты мне скажи, что было началом. – Теперь-то мы умные, взрослые, друг с другом знакомые. Только теперь мы говорим то, что говорить стоило тогда.
– Тебе было лет тринадцать, когда я впервые тебя заметил. Урок начался. Мы опаздывали, оба спешили. Почти столкнулись. Ты замерла на секунду под лестницей, упрямым взглядом полоснула, мол, с дороги пшол, а потом взвилась ужом вверх. И вслед за тобой – твоя коса. Я не знаю, как это всё сработало, но ты косой будто плеткой распорола мне тут, – рука мужа прижимается к центру груди. Гром пытается напугать нас своими раскатами, но у него не получится. И кожа у меня гусиная не из-за страха или холода. – Я долго пытался отмахнуться. Это все что-то странное, ты маленькая. Я не могу влюбиться в такую маленькую… Но каждый раз, когда видел тебя в коридорах, сердце с ума сходило. Школу закончил. Уезжать в Баку не хотел. Думал, если тут останусь – хотя бы в городе тебя буду видеть. Случайно. Специально. Но уехал, потому что это глупость. Учеба меня правда закрутила. Аллах свидетель, я был уверен, что забыл тебя, а тем летом вернулся. Мне скучно было. Отец попросил сходить на концерт, поддержать племянницу, а там опять ты. Вечно летишь куда-то и с ног меня сбиваешь…
Я дрожу внутри и слово сказать боюсь, но и молчать тоже не в силах. Цокаю языком, добавляя нашему разговору немного озорства:
– Это я тебя с ног сбиваю?! Да это я о тебя каждый раз бьюсь, как о стену! Потом кости не собрать!
Бахтияр улыбается, будто озвученное – комплимент, и, поймав мою руку, поглаживает большим пальцем ладонь, наверняка чувствуя мою дрожь.
– Спать уже не мог, о тебе только и думал. Да и я же понимал: к тебе свататься побегут, как только отец разрешит. Я ничего больше не видел, только тебя. Думал, не смогу снова уехать, если ты останешься тут. Если за другого замуж выйдешь – мне как жить?
Новый раскат грома не дает мне ответить, а может быть мне сходу и нечего сказать. Бахтияр сам отлично знает, что я тогда была элементарно не готова. Не знает, что его торопливость мешала разрастись чувствам к нему уже в моей груди. Он не виноват, что влюбился с первого взгляда. Я – что влюблялась иначе.
– Я помню каждое твое слово тогда. И помню, что единственное, что ты не смог бы простить – унижение. Я очень раскаиваюсь, что высмеяла. Опозорила. Если ты сможешь когда-то меня простить…
Мотнув головой, Бахтияр подается ближе.
Подхватывает мой подбородок и тянет губы к губам. Не целует, просто тон сбавляет и дает пробиться сквозь радужки лихорадочному блеску, который я тоже помню ещё с тех пор.
– Я простил давно, Нармин. В душе я хотел одного: чтобы ты ко мне пришла.
– Ты принял бы?
– Конечно, принял. – Его слова звучат легко, но в то же время доводят до отчаянья. Немного подсохшие глаза снова становятся влажными. – Я всю жизнь хотел одного: получить разрешение тебя любить. Ну вдруг тебе понравится?
– А как же обычаи? Традиции...
– Ты всегда была важнее обычаев, Нармин-ханым. Что мне ещё сделать, чтобы ты в этом убедилась? Сколько бы лет ни прошло – вот тут не зажило. Дыра зияет, веришь? Какое мне дело до традиций? Я сломаю любые традиции.
Верю. И мутным взглядом упираюсь в его грудь.
– Я думал, ты любишь его. Это то, что я не победил бы, потому что по себе знаю: разлюбить силой воли невозможно. Я столько всего видел в этом мире, Нармин. В таком количестве невероятных мест бывал. Столько пробовал и чувствовал, но всегда в груди сжималось, потому что не могу разделить всё это с тобой. Важнее тебя в моей жизни нет. Это стоило бы сказать тогда, ты права. Сене гурба олун, Нармин-ханым
(прим. автора: я за тебя жизнь отдам)
. В нашем мире нет места постоянству, но я знаю точно: сколько бы лет ни жил, не разлюблю девочку, взмахнувшую однажды своей длинной косой.
***
Сложнее всего признаться даже не Бахтияру, а Лейле-ханым.
Скрывать от матери мужа свое состояние я не хочу. Все Теймуровы любят детей и нашего ребенка в этой семье безусловно полюбят. Но мандраж накрывает меня каждый раз, когда думаю, как бы это сделать…
Мы с Лейлой-ханым не дружим. Не секретничаем. Держим дистанцию, которую условно можно назвать комфортной для обеих. Пытаемся взаимно уважать и не переступать границы.