Страница 139 из 152
– Содеянное не изменить, гызым, но мы с твоим отцом тогда говорили никак не о твоей вине. Последнее, что мы хотели, это чтобы ты чувствовала свою вину. Мы обсуждали, что не так сделали, и как нашим детям дальше жить.
Я не хочу плакать, но дыхание спирает. Нижняя губа мелко дрожит. Слезы в глазах набухают в такт. Я ни с кем не смогла бы этим поделиться, а с Аскером Теймуровым могу:
– Мне кажется, отец меня разлюбил. Я никогда его не спрашивала, но боюсь этого больше всего. Он принял, но, мне кажется, простить не смог. И разлюбил.
Вздохнув, Аскер-муаллим качает головой.
– Это глупости, гызым. Пустые страхи. Своего ребенка невозможно разлюбить. И винить его ты тоже не можешь, поверь. Мы привели вас в этот мир и до смерти будем защищать, просить за вас о милости Аллаха.
Мой взгляд мутнеет из-за слез, в горле стоит ком. Я хочу успокоиться, но намного важнее мне слушать.
Сквозь пелену вижу все ту же улыбку. Где-то там кричат мужчины, стучат молотки, журчит вода и копытами о землю бьют кони, а я всего этого не слышу. Я будто бы стою там, где говорили два отца.
– Смотри на меня, дочка. – Аскер-муаллим просит и я смотрю, не стыдясь ни слез, ни своих слабостей. – Вы дети были, слышишь? Дети. У вас ошибки, не грехи. Если есть здесь чей-то грех – пусть будет мой, а вы живите. И не злись на Лейлу, если можешь. Она бывает резкой, но прости её по мере сил. Тогда Бахтияр был очень в тебя влюблен, она предостерегала нас от спешки, а я встал на его сторону. Мне казалось, сын знает, что делает. Он всегда был таким взрослым и взвешенным. Вышло... Как вышло. Но, поверь, шатры разобрать – небольшое горе. Да и по гордости иногда нужно проехаться. Это учит лучше родителей...
Я соплю и слушаю. Не могу ни о чем спрашивать, но Аскер-муаллим сам знает, что говорить.
– Силой замуж не берут, Нармин. Нет у нас таких традиций. А когда он сказал, что второй раз женился – видит Аллах, я никогда так не злился. Такое придумать... В такое ввязаться... Но он уже и не спрашивал. Сказал, я могу от него отказаться. Да и ты согласилась. Я не знал, что творится в ваших душах. Только видел – борются и тянутся. Я, как отец, не мог это принять. Был жесток со всеми с вами, но вы должны были разрубить узел, который завязали. Как можно быстрее, понимаешь?
– Вы на него всё ещё злитесь? – Спрашиваю шепотом, а когда Аскер-муаллим ведет головой из стороны в сторону, неприкрыто выдыхаю.
– Я ни на кого из вас не злюсь, Нармин. Своим детям, как и всем детям, я желаю счастья. Мы с Лейлой живем так, чтобы следующие после нас жили счастливее. А если нужен виноватый – им перед вами и Аллахом буду я. Хорошо?
Я жмурюсь.
Сжав мои щеки, Аскер-муаллим тянет ближе и целует в лоб. Обнимает за плечо и позволяет упасть на свое. Дарит мне то, что я все это время боялась попросить.
Я чувствую, как отец Бахтияра прижимается к моей макушке губами, а потом, вернувшись к своим взрослым детям, качает головой и шепчет:
– Ну дураки... Сами строят, сами рушат... – Вызывая у меня приступ безосновательного влажного смеха. Сильная ладонь скользит по рукаву платья, мои пальцы тянутся к дрожащим губам. Вместе с листьями чинары сверху шелестит размеренное:
– Не плач, дочка. Давай... Не плач...
И я очень стараюсь угодить отцу.
– Ты мне скажи лучше, мне внуков ждать, гызым?
Но он сам мешает, потому что первая моя реакция на вопрос – это снова влажный смех. Кажется, так звучит застоявшееся в груди облегчение.
Я киваю и, оттолкнувшись от твердого плеча, обещаю:
– Ждать… Скоро ждать. – На секунду стреляю глазами в глаза и тут же заливаюсь краской.
Не помню, видела ли улыбку Аскера-муаллима когда-то такой светлой, но эту, под старой чинарой, запомню теперь навсегда.
Он раскрывает руки навстречу небу и отправляет в него: Бисмиллях. А мне достается бесконечно теплое:
– Вот это славно. Вот это вы правильно, дети.