Страница 138 из 152
Я слежу за ней, и в мыслях поучаю: ты к шелковице лети, там много ягод, а щекой чувствую прямой пытливый взгляд.
Собравшись с духом, тоже смотрю свекру в глаза и предлагаю:
– Я кутабы пожарила, хотите? Или айран вам налить?
Папой назвать его язык не поворачивается, но и сказать, что душа не просит – не могу.
Мне очень повезло с мужем. Я чувствую в нем опору и защиту, но сказанные когда-то Аскером-муаллимом слова про готовность принять меня дочерью плотно въелись в подкорку и не отпускают.
Мне важно получить разрешение всех их любить.
– Ты молодец, гызым. Пахнет умопомрачительно, но ест пусть тот, кто работает.
Отец Бахтияра кивает на сыновей, позволяя мне тоже на них отвлечься. Я впиваюсь взглядом в будущее здание и перескакиваю с фигуры на фигуру.
Стянув футболку, Бахтияр вытирает ею пот со лба и бросает на плечо.
Они перекрикиваются о чем-то с братьями. Один из школьных друзей Бахтияра поднимает с земли шланг и зовет Бахтияра.
Мой муж сначала подставляет под струю руки, плещет водой в лицо, обтирает плечи, а потом и вовсе засовывает под нее голову и трясет по-собачьи.
Спрыгнув со стремянки, Самир тихо крадется и с размаху пытается залепить Бахтияру подзатыльник, только план осыпается позорной крошкой, потому что Бахтияр резко выдергивает шланг из чужих рук и, развернувшись, пускает струю брату в лицо.
Дедушка кричит на них и грозит пальцем, но в эту секунду им плевать.
Зажав пальцем шланг, мой взрослый и холодный Бахтияр устраивает большой водяной переполох.
Такие ответственные работники, тут же бросив молотки и гвозди, тоже спрыгивают и начинают носиться друг за другом по кругу. Пугают лошадей. Смешат людей.
Фуад-бей хватается за голову и качает ею, потому что работа сорвана. Аскер-муаллим тихо смеется, а у меня на все одна реакция – слезы.
Я смахиваю их, смотря вверх. Сквозь густую листву чинары пробивается небо. В мою копилку летит ещё один незабываемый момент в окружении прекрасных людей.
Щеку нежным прикоснованием задевает взгляд Аскера-муаллима. Душу сильнее греет ласковое:
– Кажется, ты накликала время обеда, Нармин-ханым. Будешь кормить этот зверинец...
Я поворачиваю голову навстречу словам, но с ответом теряюсь, впервые обретая возможность настолько близко рассмотреть лицо свекра.
Аскер-муаллим выглядит для своих лет великолепно. Он деятельный. У него светлый ум и здравые размышления, в руках и ногах достаточно сил, чтобы вести бизнес и играть с внуками. Но вот так – вблизи – очень ясно видно, что его щеки и виски исполосаны морщинами. На лбу лежат глубокие складки. Как бы там ни было, ему уже семьдесят. Больше, чем было моему отцу.
В его багаже – долгая и не всегда легкая жизнь, а в глазах – бесконечные добро и ласка.
Я тоже хочу прожить свою так.
Возможно, тогда я и мысли чужие научусь читать, как умеет Аскер-муаллим. Он спрашивает:
– Вы поедете к твоей матери, Нармин-ханым? – И я сходу понимаю, что ни словом соврать не смогу. Да и зачем? Я могу себе позволить быть с ним честной.
– Да. Бахтияр пообещал, что на следующей неделе съездим.
– Соскучилась?
Киваю. Наши с мамой отношения невозможно назвать близкими. Мне кажется, после побега она до конца меня так и не простила. Дело не в затаенной злости, как у многих. Просто она не смогла пропустить боль через себя. Не смогла понять мой поступок.
– В Баку позвать не хочешь?
Мотаю головой. Вот это нет. Когда Сара с Кямалом немного подрастут, я предложу подумать про переезд Севе, а мама и сама не захочет. Мы обе понимаем, что слишком разные.
Аскер-муаллим меня за честность не осуждает и не начинает поучать. Мягко улыбнувшись, произносит:
– Ну смотрите, дети. Смотрите, вам виднее.
Разговор сам собой прерывается. Я не могу оторвать глаз от профиля Аскера-муаллима, хотя он снова смотрит перед собой.
Улыбка долго держится на его губах, а когда начинает испаряться, к моей спине липнет страх. Я всегда буду бояться, что однажды на его лице или на лице Бахтияра промелькнет и задержится холод.
Я всегда буду бояться, что мое прощение – временное.
Трусливый мозг пытается придумать пустую тему для разговора, но не успевает.
Аскер-муаллим возвращается взглядом ко мне и с моих губ снова срываются слова, в которых каждый дал понять, что не нуждается. Только моя нужда никак не пройдет.
– Мне всегда будет стыдно за то, какой позор принесла в ваш дом.
Что хотел сказать мне сам Аскер-муаллим – уже не узнаю, потому что он замирает на секунду, а потом, выдохнув, закрывает глаза. Качает головой, даже не подозревая, как быстро в эту секунду бьется мое сердце.
– Почему вы ничего не сказали про скандал на свадьбе? Очередной скандал...
Этот вопрос меня мучает все дни, что мы с Бахтияром тут. Ни Аскер-муаллим, ни Лейла-ханым ни слова мне не сказали. Хотя я же знаю, что заслуживаю порицания.
Ещё раз выдохнув, Аскер-муаллим склоняет голову и смотрит на меня с теплым сожалением. Ничего ещё не говорит, а мне уже хочется расплакаться... Спрашивает:
– Ты всё ждешь, когда тебя накажут? – И так точно попадает в цель, что я не выдерживаю. Глаза наполняются слезами. Подбородок дергается вниз в знаке согласия.
Да. Я каждый день жду наказания.
Аскер-муаллим двигается ближе. Задевает своим коленом мое. Поднырнув, просит посмотреть на себя. Я страюсь.
– Ты знаешь, что мы с твоим отцом тогда долго говорили, Нармин? – Мотаю головой прежде, чем успеваю подумать. Губ Аскера-муаллима снова касается мягкая улыбка, но она быстро-быстро тает. – На следующий день после твоего побега я приехал к твоему отцу.
Мой взгляд быстро скатывается с мужского лица в панике, но я заставляю себя вернуться. Я не хочу больше сбегать. В частности, от реальности. Сдавленно отвечаю:
– Отец не рассказывал. Но не было и дня, чтобы я не чувствовала вину за то, что сотворила... Если бы все можно было отмотать...
Аскер-муаллим впервые на моей памяти проявляет несдержанность именно сейчас. Цокает языком и замирает, возмущенно сведя брови на переносице. Пугает меня жутко. И сам не понимает, какой силой надо мной владеет.
Подавшись вперед, принуждает внимательно смотреть себе в глаза. И слушать каждое слово. Теплые пальцы касаются моего подбородка и придерживают. Им, скорее всего, передается моя дрожь.