Страница 132 из 152
Ты станешь мамой, Нармин-ханым. Представляешь? А Бахтияр наконец-то отцом.
Новый прилив трепета разливается внутри так стремительно, что с моих губ даже срывается несколько смешков и вместе с ними всхлипов.
Слыша знакомые размашистые шаги через спальню обмахиваю лицо и вытираю глаза. Тест прячу в косметичку.
Бахтияр делает три вполне предсказуемых удара в дверь, от которых я всё равно вздрагиваю. По коже пробегается волна тепла, поднимая волоски на руках и загривке. Мне и волнительно, и так хорошо...
Я сделала то, что тебе обещала, джаным.
Дверь немного глушит его красивый голос:
– Готова, Нармин-ханым?
Не знаю. Развернувшись, отмыкаю замок и без подготовки врезаюсь глазами в глаза Бахтияра.
Он ещё ничего не знает, а я уже на клочки разлетаюсь от счастья. И оторваться не могу, и выпалить новость.
Бахтияр ждет реакции, блуждая взглядом по моему лицу.
Его глаза в эти дни чисты, как горный ручей. Он источает жизнь и силу, а я никак не могу им налюбоваться.
Не получив ответа, муж слегка хмурится и спрашивает:
– Всё хорошо, Нармин?
Опомнившись, киваю. И вру, и правду говорю:
– Волнуюсь. Из-за встречи.
– Коня боишься больше, чем людей? – На его поддевку даже в теории не могу обидеться, только застенчиво улыбаюсь.
Вернувшись домой, мы изменились. Здесь нам хорошо, как бы плохо ни было.
Я спрашивала, бывал ли Бахтияр дома в эти пять лет. Он честно ответил, что приезжал, но всегда ненадолго. День. Может быть два. Больше не выдерживал.
Тогда, пять лет назад, я забрала у него право чувствовать себя здесь уютно. Я ведь не знаю, как это, когда в твоем дворе разбирают шатры после сорванной свадьбы. Как это, собирать разбежавшихся лошадей. И себя по кускам.
Но, как бы ни было больно, он скучал по родине. Я тоже скучала.
И пусть, бывает, дыхание всё ещё перехватывает от отчаянной боли, мы не жалеем, что рискнули вернуться.
Легонько тряхнув головой, сбрасываю морок прошлого. Хватаю Бахтияра за руку и тяну к губам. Во мне рождается спонтанный порыв: я хочу прижаться к ней губами, но Бахтияр разворачивает ладонь и кладет на мою щеку. Большой палец гладит от уголка губ вверх, как бы прося улыбнуться. Он подает легкий импульс, подталкивая губы себе навстречу. И сам подается к моим.
Мы целуемся коротко и мимолетно, а ток всё равно разбегается по коже. Меня шатает между мандражом и желанием поскорее выпалить: "я беременна". Даже не знаю, что тормозит.
Большой палец мужа гладит меня по щеке. Я вязну в глазах и сглатываю сухость в горле.
Ещё секунда и точно призналась бы, но Бахтияр спрашивает:
– Идем? – И я киваю.
Муж сплетает наши пальцы и тянет из спальни. Спешит к Турану. И я спешу.
А про беременность скажу. Успеется.
***
Поверхностные выдохи слетают с моих губ и тревожат приоткрытые на щель ворота конюшни. Я слежу за Бахтияром с осторожностью замершего сапера.
В нос забивается запах свежего сена, нагретых солнцем досок и сладковатый – самих лошадей. Это сочетание будоражит, отбрасывая в прошлое так настойчиво, что мне приходится впиваться в дерево дрожащими пальцами. Обуздывать дыхание и не давать глазам увлажниться.
Турана я узнаю сразу. Для кого-то, возможно, все лошади одинаковы, а мне мой принц даже снился особенным.
Он крупнее других коней. Щетина переливается от глубокого черного к шоколадному. Мой принц не постарел, а только возмужал за эти пять лет. Гордо задирает нос вверх, рассыпая по спине роскошную гриву.
Я знаю наверняка, что на лбу у него черный полумесяц. Под кожей перекатываются упругие мышцы, в ногах содержится нечеловеческая сила, а черные глаза смотрят на людей мудро и терпеливо.
Рядом с денником Турана стоит изменившийся за эти годы добродушный Фуад-бей. Он знатно постарел, перенес непростую болезнь, но улыбается Бахтияру так широко, что эта улыбка затмевает всё.
Первые шаги мой муж и сам делает осторожно и медленно. Последние – уже нетерпеливо. Туран фыркает и трясет головой, немного прижимая уши. Нервничает. Возможно, обижается.
Но Бахтияра за долгое отсутствие прощает.
Тянется носом к выставленной навстречу руке. Нюхает её. И тычется.
Бахтияр, улыбаясь по-детски открыто, ведет пальцами по конской морде. Мне хочется навечно запечатлеть, как они врезаются друг в друга сначала глазами, а потом и лбами. Бодаются по-дружески, рождая четкое понимание, насколько они друг для друга важны.
Туран никогда по-настоящему не был моим. Он всегда был и будет лучшим другом моего Бахтияра. Он просто терпел взбалмошную девчушку ради друга. Проникся. Цветы таскал... Но их связывают души.
Они друг с другом с детства.
Бахтияр треплет Турана по гриве, а тот загребает копытом воздух.
Оторвавшись, мой муж ныряет взглядом в щель ворот. Первое мое желание – отшатнуться. С ног сбивает резко нахлынувший страх: а вдруг он меня не узнает? Вдруг не простит?
Бахтияр ловит мой взгляд. Я мотаю головой, он улыбается и зовет:
– Давай, Нармин. Не будь трусихой.
Лучше всех в этом мире знает, как получить со мной желаемое. Трусихой я никогда не была и не буду.
Выдохнув, проскальзываю в щель и, выверяя каждый шаг, тоже направляюсь к мужчинам.
– Твоя любовь пришла, Туран-бей. Представляешь? – Слова Фуада заставляют мое сердце взмахнуть маленькими крылышками и в то же время бьют его на куски.
Сложность этой поездки для меня состоит в том, чтобы собрать обратно каждый камень, который бросила в свое время в открытые для меня души.
Я готовилась к этому, но собирать свои камни от этого не менее больно.
Другие лошади встречают меня волнением. Кто-то пытается принюхаться. Кто-то тянется мордой настойчиво, а то и нагло.
Случайно или нет, чье-то копыто бьется о замок денника и я дергаюсь. Переживаю сильнее, чем стоило бы в моем положении. Но а как иначе?
Почти решаю отступить, но Бахтияр перехватывает меня за запястье и тянет на себя. Я бьюсь спиной о его грудь. Из легких вылетает ошарашенный выдох. Рука мужа плотно вжимает мое тело в его, а на уровне глаз оказывается та самая морда.
Я теряю дар человеческой речи и просто открываю-закрываю рот, ныряя на дно двух колодцев-зеркал.
Туран ведет носом. Жеребенок в соседнем загоне начинает суетиться. Подходит ближе. Тянется ко мне мордой. Я скашиваю взгляд на него и возвращаюсь к Турану.
Фуад строго приказывает:
– Чарабаш, ану не лезь. Не к тебе пришли.
Чара. Баш. Черная голова. Кто тебя так назвал?