Возьму тебя второй женой [вторая часть

Глава 50

Нармин

Эта ночь оставляет в моей душе неизгладимый след, но я никогда не назову ее особенной. Она… Черная.

Странная. Вязкая. Магическая. Но магия – это запретное колдовство, за которым стоят шайтаны.

Я помню ночь обрывками. Скорее ощущения и вспышки, чем полноценное развитие событий. Мы были липкие от пота и обезумевшие от усталости, но голодными настолько, что остановиться не могли. Какие-то… С ума сшедшие. Сама ночь – сумбурная и страстная. Простыни смяты. Подушки сброшены на пол. Мы тоже падали, но это нас не останавливало.

Той ночью мы будто бы превратились в зверей. Мы не любовью занимались, а по-настоящему сношались. Я то скулила и пыталась отползти, то умоляла делать это со мной еще жестче, быстрее, грязнее.

Я понятия не имею, когда удовольствие переросло в боль и снова стало чистым. Я не помню, сколько это длилось и когда провалилась в сон. Я только еле разлепила утром глаза.

В горле саднило и дико пекла жажда. Кожу стянула слюна и сперма. Саднил даже затылок из-за степени натяжения волос, когда он вбивался сзади. Мы с Бахтияром вдвоем довольно аккуратные, а тут… Следы наших жидкостей везде. Ужасно ломит виски, в теле – слабость. И хочется… Отмотать время вспять.

Я встаю с кровати первой, превозмогая сопротивление опустошенного тела и выжатой до последней капли души. Подбираю с пола пустой флакончик и вместе с ним ухожу в ванную.

Мы с Бахтияром и до этого были друг с другом настолько откровенны, насколько это в принципе возможно, я открывалась день ото дня, но этот эксперимент ломает меня не физически, а морально.

Я чувствую, что так делать было нельзя. И повторять я совсем не хочу.

Изучаю себя в зеркале, то там, то здесь обнаруживая бордовые отпечатки пальцев, а ещё засосы и следы зубов. Я помню, как бы стыдно ни было, что такие же оставляла на его теле. Были моменты, когда я и сама не понимала: мы боремся или отдаемся друг другу. Помню только, что любое мое сопротивление вело к тому, что он сильнее разгорался.

Мой взгляд опускается на бутылочку. Я беру ее с мраморной столешницы под раковиной и внимательно изучаю.

Что мы выпили, Аллах? Что мы, шайтан тебя дери, выпили, Бахтияр-бей Теймуров?

Но ответа нет.

Только терпкий запах, который я чувствую, поднеся сосуд к носу. К горлу в ту же секунду подкатывает тошнота и хочется опустошить и без того схлопнувшийся желудок.

Отставив баночку назад, шагаю под душ и включаю сильный напор.

Я пытаюсь смыть с себя зелье и опьянение, но оно всё ещё в крови – я чувствую. Мою голову трижды. Тело намыливаю пять раз. Возвращаться в спальню боюсь.

Внутри селится странное чувство: я верю Бахтияру, но я совсем не понимаю, что мы с ним сделали.

Когда он стучится в ванную и спрашивает:

– Нармин, у тебя все хорошо? – Меня кипятком окатывает от одного только звука его голоса.

Всё, что мы делали ночью, мы делали вместе, но сейчас мне кажется, что я обращусь в пепел, если ещё хотя бы раз посмотрю ему в глаза.

А ещё сердце сжимается из-за того, что его голос сквозит неприкрытой тревогой. Я не могу на него злиться, потому что сама согласилась, но и делать всё, что он хочет, я тоже не могу.

Сжимаю злосчастный флакон в кулаке и выхожу, сообщив паркету:

– Ванна твоя.

Чувствую, как Бахтияр провожает меня взглядом. Ему тоже, видимо, дурно. А на контрасте с ароматными гелями, в спальне до ужасного пахнет диким, бешеным сексом.

Я быстро подхожу к окну и открываю его. На проветривание – мало. Распахиваю полностью и сама втягиваю в себя свежий воздух полной грудью, в которой сейчас сердце самоотверженно таранит ребра.

Только услышав, что Бахтияр закрыл дверь в ванную, замахиваюсь и швыряю флакончик куда-то в сад. Резко разворачиваюсь и подхожу к кровати. Сдергиваю наволочки с подушек. Снимаю пододеяльник и тяну на пол простыню, зная, что этого мне тоже будет мало, чтобы смыть морок.

Хочется поменять и матрас, и кровать. Снести стены. А в голове раз за разом повторяется: если бы я знала, что это со мной сделает, отказалась бы.

Я не понимаю, что мы обнажили.

Мысль о том, что муж скоро выйдет из душа и нам придется разговаривать, уже пугает, а не радует, как было все эти дни и недели. Я пытаюсь успокоиться, но меня ломает.

Гранатовые цветы. Мед. Цветы селагинеллы.

Что такое селагинелла? Что она делает с людьми?

Я «встречаю» Бахтияра, стоя в дальнем углу комнаты. Он жалеет меня и выходит из ванной хотя бы полностью одетым. Я же по-глупому туже стягиваю воротник халата на груди. Боюсь смотреть в глаза, но на первое же сиплое:

– Нармин, – откликаюсь.

Проваливаюсь в знакомые до боли карие глаза и лечу в бездну. Я не понимаю, ночью на меня смотрели эти же глаза или другие? Зачем нам был дурман? Скажи, зачем?

Между бровей Бахтияра все отчетливее виден залом. Я пытаюсь держать себя в руках, но дыхание сбивается. Из горла вырывается странный булькающий звук. Ничего ужасного не произошло, но я хочу разрыдаться. Он просит:

– Иди ко мне, – протягивая руку. И я срываюсь тут же.

Влетаю в его объятья, испытывая удовольствие из-за того, как он ногой пинает постель ещё дальше. Я дрожу и моя дрожь передается ему. Он пытается её гасить, обнимая всё крепче, а еще мягко прижимается губами, которые ночью терзали. Трогает виски, волосы, лоб. Садится на край кровати и тянет меня к себе на колени.

В моем горле пробка из невысказанных слов, но я немею.

Запах и дух, которые, казалось, навечно здесь, потихоньку выветриваются вместе с выброшенным флаконом. В волосах путается опасный вопрос:

– Тебе плохо?

Но я не могу врать, поэтому киваю. Да. Мне очень плохо. Потом мотаю головой, потому что мое состояние нельзя описать таким простым словом. Мне хуже, чем плохо. И лучше, чем было когда-либо.

Этой ночью я была с ним такой, как если бы морали не существовало. И он тоже. И мы… Страшные в своей страсти и похоти.

Этой ночью я готова была с ним умереть.

Но утром его нежность снова такая понятная и привычная. И я снова становлюсь в его руках нагретым пластилином.

Бахтияр проезжается по раздраженной шее и подталкивает мой подбородок навстречу своему лицу. Я смотрю в ответ и не могу вдохнуть. Он просит:

– Говори…

И я тоже прошу:

– Давай больше не будем. Никогда.

Я не готова к его сопротивлению или уговорам, но когда Бахтияр кивает и обещает: