Страница 107 из 152
Конечно, нет. Я тоже не узнала бы, но сны мне подсказали. Забрав старую книжку у мужа из рук, раскрываю ее на одной из страниц и показываю выведенные синей ручкой заметки.
– А так? – Он бежит по строкам, понемного хмурясь. Мне кажется, процесс пошел. И внутри меня тоже – ветер щекочет лепестки расцветшего раньше сезона розового сада. Я перелистываю еще несколько страниц и показываю новую серию заметок, вернув учебник ему на колени. – Как некрасиво было портить школьные книги, Бахтияр-бей! – Ворчу на него, качая головой, а сама переживаю настолько сильный прилив тепла и счастья, что справиться сложно. – Всю книгу исписал. Как потом другим детям было ею пользоваться, как думаешь?
Он если о чем-то и думает, то мне не отвечает. А я все пролистываю и пролистываю страницы в его руках, пока мы вдвоем не оказываемся на заднем форзаце, где на специальной вклейке значится список школьников, пользовавшихся этой книгой в разное время. И в нем Бахтияр Теймуров. А через четыре года уже Нармин Велиева. Но между нами – никого.
Это обычное совпадение, не больше, но Бахтияр выстреливает в меня взглядом и я не могу не улыбаться. А ещё у меня немного мокнут глаза.
– Мне случайно досталась твоя книга. Но ты бы знал, сколько раз ты мне помог своими заметками! А ещё я обожала с тобой спорить. И так смеялась бывало! – Отлистываю книгу назад и тычу пальцем в свои ответы на его заметки. Этот диалог не имел никакого смысла. Бахтияр о нем даже не знал. А я... Забыла.
Это было в моем девятом классе. Он уже тогда у нас не учился. Жил в Баку. Приезжал в родной край на каникулы и то, мы с ним не пересекались. Я его всегда чуть-чуть боялась. Он всегда меня чуть-чуть тревожил.
Но этой книгой я ни с кем не делилась. И возвращать в школьную библиотеку, слава Аллаху, мне ее не пришлось.
После нас поменяли программу. Учебник по философии остался со мной. Потом, получая книги в библиотеке, я всегда надеялась, что мне снова достанется экземпляр от Теймурова, но этот опыт не повторялся. Да и, возможно, в других книгах заметки он не писал.
Мы в школе были не знакомы. Но это не совсем так.
С ним разговаривают мои глаза. Его – бурлят мыслями. Оторвавшись от моего лица, Бахтияр снова упирается взглядом в книгу. Отлистнув в конец, долго смотрит на надпись. Может быть придумываю, но кажется, что поглаживает её пальцами...
– Она стояла у меня в комнате, но жена брата затеяла ремонт и все вещи переехали в сарай. Видит Аллах, ради тебя моя недавно только родившая сестра перерыла три коробки, Бахтияр-бей!
Он быстро возвращается ко мне глазами и абсолютно искренне, я уверена, произносит:
– Я очень благодарен твоей сестре. И тебе за подарок.
Горло сжимает сентиментальность. Чтобы голос не дрожал, я просто киваю. Но, видимо, пока все ему не скажу, не успокоюсь, поэтому:
– Ты сказал, что помнишь меня ещё со школы. И я тоже тебя помню. Ты был взрослым. Серьезным. Старшеклассники всегда кажутся недосягаемыми. Но я смеялась над твоими заметками. Даже не верила до конца, что такой сдержанный Бахтияр Теймуров может портить книгу. А потом портила ее сама. В десятом классе я очень любила философию...
Он слушает меня, смотря задумчиво, и не перебивает. Возможно, даже мои слова для него сейчас подобны шуму, но это неважно. Я вдогонку уточняю:
– Там ещё запонки.
Но он за ними не тянется. Поймав мой взгляд, повторяет:
– Мне очень приятно, Нармин. Спасибо.
Такие вроде бы простые слова делают меня бесконечно счастливой. Я улыбаюсь широко. Хлопаю в ладоши и, подавшись порыву, тянусь к нему, чтобы поцеловать в щеку.
Делаю это не раз, а трижды. Щетина колет губы. Рука пытается меня ухватить, но я проворнее.
Просто вставать нужно раньше!
Соскакиваю с кровати и командным голосом, представляя себя в образе Лейлы-ханым, проговариваю:
– У тебя есть пятнадцать минут, Бахтияр-бей Теймуров. Не заставляй меня ещё раз за тобой подниматься. Ульвия-ханым сделала твой любимый торт. Кто его будет есть, а?
Я вздергиваю бровь и складываю руки на груди. Бахтияр какое-то время смотрит нечитаемо, а потом резко дергается в мою сторону, путая все карты и меняя все роли.
Я трусливо вскрикиваю и убегаю прочь, сначала хлопнув дверью, которая тут же отлетает, а потом с топотом сбегаю по ступенькам. Мне вслед несется:
– Вот трусиха!
Я оглядываюсь и показываю язык, прекрасно зная, что Бахтияр этого не увидит.
Последние шаги получаются абсолютно парящими, а день с каждой минутой становится все более волшебным.
***
Я все утро и день жду, когда Бахтияр соберется уезжать.
Подарок вручен. Торт Ульвии-ханым съеден.
Нам досталось по маленькому, но щедрому кусочку. Даже свечи задуты, только не тридцать, а три.
Но это всё милые для нас мелочи, а я-то понимаю, что День рождения хочется провести с близкими людьми.
Я не обижусь. Ну может быть разве что чуть-чуть, но он о моей обиде не узнает.
Правда и уезжать не торопится.
Чтобы отвлечься, сажусь в гостиной читать книгу на английском по заданию педагога. Рядом со мной – планшет и блокнот, который стал словарем.
Я стараюсь сосредоточиться на сюжете и выписать каждое неизвестное слово, но краем уха всё равно прислушиваюсь к голосу Бахтияра.
Он то общается с Ильгар-беем, то шутит с Рамилем, то хвалит пахлаву Ульвии-ханым. Они с Ильгар-беем успели проверить работу генератора, солнечных панелей и резервных систем дома, запустить фонтан после зимней консервации, разобраться, почему, бывает, клинит ворота.
И да. Я до сих пор не слышала ни одного телефонного звонка. Все рады, что хозяин в доме. Дом рад. А для меня его присутствие всегда ощущается остро и ярко. Будоражит, раздражая кожу и нервные окончания, но это не значит, что я хочу его выгнать. Наоборот.
Просто, наверное, мне станет легче, когда неизбежный отъезд случится. Я погрущу немного и буду себе снова ждать.
Но когда Бахтияр, обсудив с Ульвией-ханым будущую летнюю кухню на террасе их, гостевого, дома, в очередной раз выходит в гостиную, он всё ещё в домашней одежде.
Это настолько обыденно и в то же время тревожно, что мое сердце откликается. Мы переглядываемся, мягко улыбаемся друг другу без слов, и я возвращаюсь к учебе.
Бахтияр же ходит по комнате, трогает книжки на полках, крутит элементы декора, которые ни разу его раньше не интересовали. Хмыкает сам с собой о чем-то.
Я изредка чувствую взгляды на себе. Я всегда их чувствую, но сейчас они дразнят особенно ярко.