Страница 101 из 152
Но я торможу, потому что раз Бахтияр меня не приглашает – на то есть причины. Может быть, хочет отдохнуть. Может быть, думает, я буду капризничать. А может быть, уверен, что я не оставлю здесь свои розы просто, чтобы поехать куда-то за ним.
Я-то оставлю. Я всё оставлю, но вслух об этом не скажу.
Пусть телами друг для друга мы абсолютно открыты, души всё ещё хранят дистанцию. Может быть всю жизнь будут хранить. Такое у нас прошлое.
Бахтияр не просил меня помогать со сборами, я сама предложила. И теперь, собирая мужу чемодан, испытываю огромную ответственность.
В доме у него уже достаточно вещей. Куча коробок с новым бельем, обувью. Здесь есть и рубашки, и ремни, и костюмы. Джинсы с футболками и поло.
Я не знаю, какой процент от его гардероба переехал в этот дом, но одежды становится всё больше. Документов тоже. Здесь остается ноутбук, когда Бахтияр уезжает. Здесь же он часто работает на выходных.
Я не слепая – вижу, что времени, которое мы проводим вместе, тоже становится ощутимо больше, но выводы делать не спешу. Какое место он считает домом – не спрашиваю.
Вместо того, чтобы думать о по-настоящему важном, ломаю голову, какое поло лучше подойдет к тауповым льняным брюкам – голубое или синее? А может быть вообще зеленое?
Даже самой себе в этом стыдно признаваться, но я очень хочу, чтобы там – далеко-далеко, он каждый день хотя бы одевался с мыслью:
хорошая у меня жена
. Хотя бы на минуту меня вспоминал между своими делами.
Задача с поло вполне решаемая и абсолютно женская, но я поддаюсь спонтанному порыву посоветоваться с ним. Ему плевать, это понятно, но я часто цепляюсь за любые поводы, чтобы с ним поговорить.
Он далеко – я скучаю. Он рядом – я скучаю авансом на будущее.
Со мной происходит что-то, что никогда не происходило, и я совсем не пытаюсь этот процесс притормозить.
Спускаюсь на первый этаж дома с двумя кофтами и прислушиваюсь. Внимание быстро привлекают доносящиеся с улицы голоса.
Вечерами воздух ещё щиплет кожу прохладой, но в Баку уже вовсю пахнет весной. Ветер гуляет между розовыми кустами. Накрытый защитным тентом бассейн ещё пустой, но уже готов копить в себе воду и солнце, а ещё принимать в гости детей.
Через окно на залитой солнцем террасе я быстро нахожу Бахтияра с Рамилем
(прим. автора: кто забыл Рамиль – это племянник Ульвии-ханым)
. Они стоят друг напротив друга. Мой муж смотрит на парня строго, но не зло, а тот не в глаза, а на камень между ними. Хмурится. Губы поджимает. Злится до непроизвольно сжатых кулаков.
Скосив взгляд, встречаюсь глазами с точно так же затаившейся Ульвией-ханым.
У меня сжимается сердце. И у нее оно тоже отчаянно сжато.
Этот март в нашем доме ознаменовался ещё и небольшой юношеской драмой. Рамилю скоро двадцать один. Он очень хороший молодой человек. Искренний. Честный. Трудолюбивый. Но в то же время – порывистый, вспыльчивый, горячий жутко, потому что молодой.
Я неплохо его изучила, когда мы подтягивали хвосты перед сессией, но в последнее время он ото всех отдалился.
Ульвия-ханым волнуется. Ильгар-бея он не слушает. Со мной по-душам не говорит. Родители сейчас далеко.
В его жизни что-то происходит, а что – никто толком не знает. Он влюблен в девушку. А та... Отвергает.
Знакомо? До дрожи.
Я сама слышала, как Ульвия-ханым просила Бахтияра: «ты для него авторитет, оглум (прим. автора – сынок). Пожалуйста, повлияй…».
Видимо, мой муж не смог бы уехать, не исполнив просьбу.
Мы с Ульвией-ханым смотрим друг на друга с легкой опаской. Обе не должны бы подслушивать, но обе и сдержаться не можем.
Сглотнув, я откладываю поло и беззвучно шагаю к ней. Приобнимаю, и мне тут же передается её дрожь. Бедная наша... За всех волнуется. Всем добра желает.
И замирает вместе с дыханием, когда Рамиль вдруг повышает голос. Я дергаю головой и снова смотрю на террасу:
– Я ее просто украду и все! – Юный глупец вскидывает взгляд на Бахтияра, а у меня по позвоночнику пробегается липкий страх. Раиль бросает вызов. Дышит часто: – Наши предки так делали. И я так сделаю. Что этих глупых женщин слушать? Традиции надо чтить! Традиции позволяют!
В нем говорит порыв, отчаянье, та самая мятежная юность, которую я до сих пор прекрасно помню. И может быть из-за этого в груди щемит. Дышать сложно даже мне.
Так ли у Бахтияра – не знаю, но смотрю на него во все глаза, а он не меняется в лице. Как был спокойный – таким и остался. Качает головой и мягко объясняет:
– Ты глупости сейчас говоришь…
Но Рамиль его слушать не хочет. Фыркает и перебивает:
– Какие глупости? Ай... – Взмахивает рукой. – Ты же сам чтишь наши традиции, Бахтияр-бей! Посчитал нужным двух жен взять – взял. Ты для меня пример. Я хочу быть таким, как ты.
Вроде бы такие лестные для любого мужчины слова не вызывают у Бахтияра улыбку, он не выпячивает грудь, наоборот немного кривится и качает головой. Он не вспылит, я его знаю, да и что новое скажет? Но взгляд оторвать от собственного мужа не могу. И сердце успокоить тоже.
– Я этим не горжусь, Рамиль. Это был мой грех, а не поступок. Я за него ещё отвечу. Ты тоже хочешь отвечать?
Рамиль не согласен. Сопротивляясь, всё сильнее хмурится и губы сжимает. Борется даже не с Бахтияром, а со здравым смыслом, которым в двадцать в голове ещё и не пахнет.
И видит Аллах... Он сейчас так похож на жеребенка! Искреннего в своих чувствах. Отчаянного до предела, за которым – непоправимые ошибки.
И я смотрю на террасу, а вижу беседку.
Увитую мамиными розами беседку, а в ушах звенит давно забытый разговор.
***
— Я тебе отказала, а ты всем сказал, что согласна!
— Ты поспешила.
***
— Я не стану твоей по доброй воле! Если в тебе нет чести — можешь силой взять!
— Я обещаю быть хорошим мужем, Нармин.
***
— Ты слабак, если подчиняешь воле старших! Тебе ткнули в меня пальцем и приказали — люби! Ты и сам, как жеребец! Без воли. Без чести. Без выбора! Или хочешь сказать, что это ты решил? Это ты меня хочешь? Это ты меня любишь?! А лично подойти побоялся?!
Я
запрокидываю голову и громко смеясь.
***
— Хочешь силой, Нармин, — возьму силой.
***
Накрыв волной, прошлое тянет меня по песчаному дну, стирая кожу. Песком в глаза и нос бьют
те
разговоры, чтобы дальше – безжалостно их щипать. Я хлебаю
те
чувства и не могу их откашлять.