Страница 37 из 66
«Пойдешь ко мне?» Благодатный дождь, который выручил меня в трудную минуту. Сейчас я чувствовала себя так же, как тогда: спасительная влага окропила пересохший хлопок, волокна наполнились силой, и ткань снова расправилась. Я приняла прежнюю форму.
– Налить кофе?
– Спасибо.
– Наверное, лучше холодный?
– Можно горячий. Мне почти не больно.
– Ну смотри, пеняй на себя.
И я опять расплакалась. На этот раз не от переизбытка эмоций, а просто от боли. Фуми принес воды, и я с благодарностью ее выпила.
– Все та же.
– Что?
– Ты, Сараса. Сначала мне показалось, что ты теперь одна из многих.
Я даже немного обиделась. Но все-таки он запомнил меня такой, какой я была пятнадцать лет назад. С тех пор я перестала реагировать на чужие слова, все комплименты и колкости пропускала мимо ушей с вежливой улыбкой, лишний раз не открывала рот и заперлась в себе, как истукан.
– Но внутри ты все та же, – закончил мысль Фуми, внимательно глядя на меня.
– А какой я была?
Интересно, что скажет. Я и сама не знаю ответа: какой была, пока не стала той, что есть? Если кто и помнит, то Фуми.
– Ленивой и немножко глупенькой.
Я удивленно похлопала ресницами.
– Погоди. Это же не все?
Как-то обидно, если правда, которую я так стремилась узнать, такая… простая.
– И очень свободной.
Теперь я всю свободу, кажется, растеряла.
– Уснула без задних ног у незнакомца, не пошла домой, набросилась на завтрак, который я тебе оставил, и опять уснула. Ты лила кетчуп на яичницу, смотрела кровавое кино и жила беззаботно – прямо до оторопи.
– «До оторопи»!
Правда меня шокировала.
– Но я быстро привык.
То есть поначалу Фуми испугался, что у ребенка столько свободы, но быстро понял, что перед ним существо, разительно отличавшееся от него самого девятилетнего, и вскоре его мнение переменилось.
– Так я и убедился: с кем поведешься, от того и наберешься.
– О, я это в детстве постоянно слышала. Подруги говорили, что родители запрещают со мной дружить, потому что у нас странная семья.
– Какое совпадение. Моя мать постоянно так говорила про моих друзей.
– Неприятное совпадение! – нахмурилась я в ответ. Все, что говорил Фуми, полностью совпадало с моими собственными очнувшимися воспоминаниями. Я была неряхой, дурочкой и дикаркой, и остальные родители только качали головами. И хотя я искренне хотела знать правду, сил больше не осталось.
– Фуми, у тебя же очки без диоптрий?
– Да.
– Сними.
– Зачем?
– Просто сними.
Мне показалось, я снова превратилась в свободного ребенка. Фуми покачал головой, но очки снял. А ведь и правда: он и тогда, помнится, точно так же кривился в ответ на мои просьбы.
– И убери челку.
– Зачем?
– Просто убери.
– Какая же ты капризная.
Он заправил пряди за уши. Какие тонкие длинные пальцы. Передо мной открылось знакомое с детства лицо.
– Ты… на удивление почти не изменился, – призналась я с равной смесью тепла и удивления.
– Нет?
– Не-а, ни капли. Такой же юный.
Фуми печально улыбнулся. Кажется, мужчины не любят выглядеть молодо.
– Зато, в отличие от меня, внутри ты совсем Другой.
– Разве?
– Научился любить взрослых женщин.
Когда-то между нами была всего одна нить: он был педофилом, я – девятилетней девочкой, и теперь мы потеряли оба этих конца. Вместо них появились новые возможности.
– Теперь бы никто и слова не сказал, даже если бы мы стали парой.
На лице Фуми отразилось неприкрытое отвращение.
– Не переживай так, я гипотетически. Лично я все равно не хочу.
На сей раз – облегчение. Его эмоции слишком легко читаются. Но мне почему-то стало смешно: как в детстве я была не в его вкусе, так и осталась.
– К тому же с кем с кем, а с тобой я бы точно спать не стала.
У него разве только челюсть не отвисла. Нечасто я видела правильного Фуми таким ошарашенным.
Да я и сама удивилась. Обычно я трижды взвешиваю всякое слово. И чаще всего оставляю мысли при себе, поэтому за мной закрепилась репутация молчуньи. Только при Фуми почему-то язык сразу становится без костей, что удивительно.
– Очень тебя прошу, в следующий раз думай, прежде чем говорить.
– Прости. Обычно я не такая.
Может, просто выдался слишком уж насыщенный день. Или обезболивание сработало. Голова опустела, и я чувствовала себя переломанной. Я сбросила сандалии и обняла ноги, поставив пятки на широкий диван.
– Даже манеры не исправились.
– Что значит «даже»? – усмехнулась я в ответ.
Фуми тоже разулся и подобрал одну ногу к груди. Положил подбородок на острую коленку и смотрел на меня. Все как тогда, в наши ленивые выходные.
– Можно я продолжу мысль?
По лицу Фуми было видно, что нельзя, но уж очень мне хотелось выговориться. Горящая от побоев щека опухла, но зато сейчас я была с Фуми, и во мне равными долями смешались злость и облегчение.
– Когда вы пара, приходится заниматься этим самым.
Мой собеседник нахмурился мрачнее тучи, но молча слушал.
– А мне… не нравится.
Я с трудом выдавливала слова, и они царапали горло, как кристаллики соли.
Когда меня касались руки любовника, и тело, и сердце каменели. Когда я пыталась понять почему, сердце так колотилось от воспоминаний о причине, что я предпочитала просто ни о чем не думать.
– Я в этом плане ущербная.
Внутри меня застыла ледяная глыба, которая не давала мне ни с кем сродниться по-настоящему. Во мне сломалось что-то такое, что не компенсируешь никакими усилиями. Отчасти я смирилась, но грусть оттого, что меня исключили из круга естественной человеческой деятельности, ныла в сердце вечной занозой. Сегодня я впервые озвучила свои переживания.
Фуми не отрывал от меня глаз.
– Прости. Не надо такое на людей вываливать.
– Ничего. Я понимаю.
Я, хоть и сама начала этот разговор, немного даже рассердилась:
– Правда понимаешь?
– Я тоже изгой.
Точно. Он ведь мучился тем, что отличается от других. Так сильно, что жизнь пошла под откос. Мы ненадолго умолкли.
– Поэтому ты пришла вся в крови?
– Да, отчасти. Хотя там все сложилось один к одному.
Моя история напоминала бисерное ожерелье: нельзя рассказать про единственную бусину и понять, как оно сплетено. И я не знала, откуда начать и где закончить.