Страница 15 из 66
Меня невольно пробрала дрожь. Психолог еле заметно прищурилась. Но она все поняла неправильно. Я вспомнила не Фуми, а Такахиро! Как скрипит в темноте ручка двери. Как Такахиро шарит под моей пижамой. Как от его липких прикосновений я покрываюсь гусиной кожей.
Я мелко замотала головой, чтобы сбросить ужасное наваждение. Не хочу, чтобы они узнали, что со мной сделал Такахиро. На лбу выступила испарина. Психолог крепко сжала мне руку:
– Все хорошо. Да, я понимаю.
– Фуми ничего не делал.
– Да, понимаю.
– Нет, не понимаете. Фуми был добрым. Фуми меня не обижал. Меня обидел… Меня обидел!..
Такахиро. Вот кто настоящий злодей. Он меня обидел. Я просила перестать, а он не переставал. Поэтому я сбежала, а Фуми мне помог. Вот как надо сказать. Только скорее. Скорее! Говори же! Однако язык не слушался.
Надо собственными губами объяснить, что со мной сделал Такахиро.
При одной только мысли мне хотелось раствориться от стыда. Как будто в сердце втыкался нож. Меня одновременно душили слезы и тошнота.
– Фуми не виноват. Фуми…
Я схватилась за грудь, потому что стало тесно. Я задыхалась.
– Сарасочка, милая, давай глубоко вздохнем. Вот так, вдо-о-ох, вы-ы-ыдох. – Медсестра, которая была с нами в палате, нежно погладила меня по спине и выразительно посмотрела на психолога.
Та кивнула и покинула палату. Нет же! Постойте! Выслушайте меня! Фуми ничего не делал! Я все только испортила.
Следователь уже знал, в какие числа мы смотрели кино и какое. Сверились с записями в кино-прокате. В тот день, когда мы включили «Настоящую любовь», соседи слышали, как где-то в доме плачет девочка. Я пыталась объяснить, что сама загрустила и сама заплакала, Фуми ничего не делал, но когда меня спрашивали, почему я загрустила, то я не могла ничего ответить. Потому что тогда они узнают, что со мной сделал Такахиро. На Фуми вот-вот повесят всех собак, а я, дурочка, только и могу, что всхлипывать. И тут мне сказали слова, которых я боялась даже больше, чем собственной слабости: «Сарасочка, можешь наконец возвращаться домой».
У меня потемнело перед глазами. Врачи заключили, что жизни ничто не угрожает, и меня снова отправили в дом, в который я молилась больше никогда не возвращаться. Тетина семья приходила навестить еще в первый день, когда меня только начали обследовать. Первое, что она мне сказала: «Какое счастье, что ты цела! Я так рада!»
Я же в ответ извинилась, но душу пожирало отчаяние: мое желание не сбылось. Я знаю, что тетя не плохой человек. Знаю. Но теперь, вдали от чужих глаз, меня опять перестанут держать за человека. Я буду как корова, которую тащат куда-то за кольцо, продетое через нос, и мне захотелось умереть.
Нет никого на небесах. Мои молитвы никто не исполнил.
У меня отняли все, все, чем я дорожила, без остатка. Папу, маму, Фуми. Все ушли. В душе постепенно воцарилось безмолвие, как в классе после того, как дети разойдутся по домам. По опустевшему кабинету витали неуловимым сновидением воспоминания о нашей жизни с Фуми.
«Жить вообще тяжело».
Ты оказался совершенно прав. Я не педофилка, но мне тоже очень тяжело. Из-за меня все считают, что ты настоящий изверг. Прости. Прости. Если мы еще увидимся, я попрошу у тебя прощения на коленях. Если ты велишь мне расстаться с жизнью, я расстанусь. Все равно в жизни не осталось ничего хорошего.
В день возвращения тетя с дядей держались со мной очень ласково. Такахиро просто хмыкнул и поприветствовал как ни в чем не бывало. А ночью в комнате снова повернулась ручка. Скри-и-и… Как будто дьявольская скрипка.
– Не спать, – прошептал голос Такахиро во тьме. – Ну как, похититель славно повеселился, а?
Я толком не видела его лица. Вскоре он поднял одеяло.
В тот день я кое-что для себя решила. Раньше я считала, что либо Земля взорвется, либо я умру. Но ведь есть еще третий путь: можно убить Такахиро. Если так подумать, то мне-то терять уже нечего. Пусть в тюрьму сажают, мне все равно. Лучше тюрьма, чем этот дом.
Я поднялась и со всей силы треснула Такахиро бутылкой, которую накануне вечером опустошил дядя. После гулкого удара мой мучитель страшно завопил. Распахнулась соседняя дверь. По коридору застучали шаги. Родители ворвались в комнату, включили свет – и увидели Тахакиро с окровавленной головой и меня, плюхнувшуюся в постель с орудием.
– Что? Что происходит? – растерялась тетя.
– Он уже давно ходит ко мне по ночам, – ответила я совершенно спокойно, потому что мой гнев перешел все возможные границы.
Тетя вскрикнула, а у дяди челюсть упала.
– Неправда! Я вообще ни при чем! – захныкал Такахиро, но отпираться было уже поздно: ты ж в моей комнате!
– Ах ты!.. – Дядя схватил его за грудки, но тетя поспешила их разнять:
– Стой! У него же кровь!
Такахиро хныкал.
Дядя отвез его в больницу, и тетя отправилась с ними. Меня оставили дома одну, и я тут же уснула безмятежным сном. Тетя потом рассказывала, что нашла меня мирно посапывающей и свободно развалившейся в постели, как будто ничего не случилось.
В общем, с первого же дня я из простой дармоедки превратилась в настоящую проблему.
Меня отправили в приют, поскольку взрослые сошлись во мнении: я ни с того ни с сего набросилась на Такахиро с бутылкой. Все спрашивали, что на меня нашло, но меня только тошнило и колотило. Я видела, с каким облегчением смотрит на меня из-за плеча медсестры тетя: к ее немыслимому облегчению, я не назвала имени ее сына.
Я презирала свою слабость не меньше, чем тетю и Такахиро. Всего-то стоило рассказать все как было, но я не могла. Только молча лила слезы, и врачи заключили, что со мной случился срыв на почве нервного потрясения.
Когда я покидала дом, тетя с дядей не смотрели мне в глаза, а Такахиро даже не показался из комнаты. Он умел только мучить других, а терпеть боль не умел.
В обеих руках я несла сумки с пожитками, а на спине – тот самый жесткий и тяжелый портфель, который, вообще-то, бросила на детской площадке.
Видимо, придется теперь всю жизнь тащить этот груз на плечах. Я не умею ходить как мама, размахивая свободными руками.
Когда я отведала вкус тяжести, от которой не скрыться, детство закончилось.