Тёмная Жажда

Пуля вошла в бок — горячая, рвущая. Меня отбросило назад, в стену. Кровь заливала рубашку, пропитывая кожу, растекаясь по животу — влажная, обжигающе-тёплая. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, смешиваясь с металлическим привкусом во рту. Боль накатывала, но я не могла ей поддаться. Не сейчас. У меня были секунды. Чтобы спасти Бена. И чтобы выжить.

— Джули! — закричала Мира.

Я не слышала. Только звон в ушах. Мир сузился до одной точки — пульсирующей, горячей, невыносимой.

Упала на колени, зажимая бок ладонью. Кровь потекла меж пальцев.

А потом — тишина. Бен перестал хрипеть.

Внутри всё оборвалось. Я поняла: если не встану сейчас — он умрёт. У меня остались секунды.

Эрик стоял — улыбался. Пистолет смотрел в мою грудь. Но Страха не было. В голове билось лишь одно: спасти Бена.

— Сдохни, — бросил он с ядовитым презрением. — Как твои родители.

Он нажал на курок.

Ничего. Сухой щелчок.

Дёрнул затвор — раз, другой. Заклинило. В глазах — растерянность. Мгновение.

Я рванула вперёд. Тело менялось на лету — кости ломались, перестраивались, наливаясь тяжёлой медвежьей мощью. Пальцы стали длинными черными когтями. Бурая шерсть покрыла кожу. Я была медведем. Тяжёлым. Неотвратимым. Смертельным.

Удар был молниеносным. Когти вошли в горло. Глубоко. До хруста. Я чувствовала, как его дыхание обрывается, как тело дёргается в последней судороге — резко, конвульсивно. Провернула. Вонзилась глубже. Разорвала.

Когда убиваешь в первый раз — время замирает. Всё распадается на мгновения. Когти входят в горло. Сначала — плоть. Тёплая. Мягкая. Хруст. Трахея лопается. Воздух рвётся наружу — влажный, свистящий. Глубже. Артерия лопается. Кровь бежит по лапам — толчками, горячими, пульсирующими. Заливает когти, пропитывает шерсть. Брызги на морде, на груди — тёплые, липкие. Он дёргается — раз, другой. Судороги затихают. Потом — тишина. Глаза пустые. И всё.

В реальности же все происходит за пара секунд. Глотка разорвана. А для тебя — вечность.

Тело Эрика рухнуло вниз.

Я вытолкнула себя обратно. Кости ломались — снова, мучительно. Шерсть исчезла, когти втянулись, лапы стали руками. Бок горел, кровь текла, каждый вдох резал горло. Но я не остановилась.

Рванула к Бену. Упала на колени рядом.

Он дышал. Поверхностно, прерывисто — но живой.

— Бен! — закричала я, прижимая его к себе. — Бен, слышишь меня?!

Он открыл глаза. Мутные. Напуганные.

— Джу... — прохрипел мальчик.

— Я здесь, — шептала, прижимая его к себе. — Ты в безопасности. Всё закончилось.

Я вынесла их из подвала. По лестнице, мимо разбросанных игрушек. Взгляд зацепился за пластикового рыцаря — раздавленного, беспомощного. Такого же, как тело Эрика внизу.

Тошнота обожгла горло. Я смотрела на сломанную фигурку — и видела его. Мёртвого. Пустого.

Я чудовище. Разорвала его глотку. Убийца. Вот кто я теперь. Всё, к чему прикасаюсь, — ломаю.

Заперла близнецов в своей комнате.

— Сидите здесь. Вам нельзя выходить, пока я не вернусь.

Мира кивнула. Бен смотрел на меня — напуганными глазами, но он не плакал. Он был сильным. Таким же, как папа.

Я закрыла дверь и спустилась обратно в подвал.

Запах смерти теперь был гуще — он въелся в воздух, осел на стенах, пропитал каждую щель. Эрик лежал на полу. Я заставила себя не смотреть на него. Прошла мимо, к столу.

Дневники. Схемы. Карты. Письма.

Я взяла всё. Сложила в стопку. Пальцы дрожали, когда я перелистывала страницы, узнавая мамин почерк — аккуратный, с наклоном вправо. Она писала о своей силе. О страхе. О том, как пыталась скрыть нас от Совета.

«Прости, Виктория. За то, что раньше не сказала тебе правды. Делаю это сейчас. Я — Перевёртыш. И я — охотница. Та, кого Совет уничтожает при рождении. И нет ни единого шанса, что моя дочь не станет такой же. Знаю, что ты думаешь о нас: чудовища, опасность, проклятие. Это ложь. Мы не те, кого ты боишься. Мы просто те, кто хочет выжить. Я готова отдать жизнь за свою семью — за тебя, за брата, за Джули, за своих малышей. Но мира для нас всё ещё нет. Если ты читаешь это — значит, я так и не решилась сказать тебе всё лично. И трусливо отправила письмо. Прости. И помни: я всегда любила тебя. Как сестру. Как родную»

Я смотрела на эти строки и не могла дышать. Она пыталась рассказать всё. Но письма перехватили.

А потом — ещё одно. Маминым почерком, но другим — неровным, дрожащим, будто руки тряслись, когда она выводила буквы.

«Коты знают о нашем убежище. За нами следят. Я думала, это они. Но охотники предупредили: цель Котов — амулет. Зачем он им? Он нужен лишь перевёртышам. Я боюсь, что они придут за нами. Я попросила охотников укрыть нас. Они обещали. Но я не знаю, успеем ли. Если это письмо не дойдёт — значит, слежку раскрыли. И они уже знают, где мы» .

Дальше — пусто. Письмо не было дописано.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Собрала всё. Заперла тайную комнату. И поднялась наверх.

Когда я вошла в гостиную, тётя уже была там. Видимо, вернулась недавно — на ней всё ещё было драповое пальто, в руках зажата влажная от дождя сумка. Она увидела меня — в крови, в грязи, с пустым взглядом — и замерла. Лицо побледнело, руки дрогнули, в глазах плескался ужас.

— Джули, что случилось? — голос Виктории сорвался.

Я не ответила. Просто протянула ей письма.

Она взяла их дрожащими руками. Открыла. Я видела, как её глаза пробегают по строкам — от непонимания к шоку, от шока к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

— Это был Эрик, — сказала я. — Он сдал нас. Рассказал Джереми, где мы живём.

Тётя подняла на меня глаза. В них было неверия, ужас и боль.

— Я не знала... — прошептала она. — Клянусь, Джули, ничего...

Смотрела на неё. Внутри — пустота. Будто сама способность ощущать осталась там, в подвале, вместе с его телом.

— Он мёртв, — прозвучал мой сухой, безжизненный ответ. Будто я не о смерти говорила, а о погоде. — Я убила его.

Виктория подняла голову. На мгновение в её глазах мелькнул шок — чистое, неконтролируемое изумление. А потом он сменился тревогой.

— Джули...

— Я должна была, — перебила я. — Он хотел убить Бена.

Тётя молчала. Долго. Потом шагнула ко мне. Протянула руку, коснулась моего лица — осторожно, будто я могла разбиться.

— С тобой всё хорошо? — спросила она. Не о нём. Не о том, что я сделала. Обо мне. В голосе дрожала такая нежность, что я едва не сломалась.