Тёмная Жажда

А потом — её руки. Тёплые, дрожащие, они обхватили, притянули к себе. И я разбилась. Всё, что держала внутри, рухнуло. Зарыдала — громко, надрывно, уткнувшись лицом в её грудь, чувствуя, как она гладит меня по голове, как шепчет что-то бессвязное, как её любовь пробивает ту стену, за которой хотела похоронить эмоции. Сердце забилось снова. Живое. Болящее. Настоящее.

Посмотрела на неё всё ещё влажными глазами. На фотографию мамы на каминной полке. На тёплый свет в комнате близнецов. И поняла: остаться нельзя.

— Я должна уйти, — сказала, и голос не дрогнул.

Виктория будто бы не расслышала мои слова.

— Что?

— Если я останусь, они придут за мной. Коты. Совет. Джереми. Они убьют вас всех.

Она хотела спорить. Видела это. Но она знала — я права.

— Когда? — спросила она.

— Сейчас.

Я поднялась в свою комнату. Открыла шкаф. Достала старый рюкзак. Положила туда письма матери. Карточку с семилучевой звездой. Немного денег. Еду.

Застегнула молнию. Замерла. Прислушалась. В доме было тихо — только дождь за окном, только собственное дыхание. Проверила — ни звука, ни движения, ни чужого присутствия. Всё чисто.

Подошла к окну.

Дождь лил стеной. Капли разбивались о стекло, стекали вниз мутными дорожками, затягивая сад пеленой. Тени дрожали в свете фонарей, и где-то там, за этой стеной воды, начиналась новая жизнь — та, которую я выбрала.

А потом я увидела его.

Джейсон. Он стоял у ворот. Весь промокший, волосы прилипли ко лбу, одежда облепила тело. Просто стоял и смотрел на моё окно. Не пытался войти. Не прятался от дождя. Ждал.

Связь между нами пульсировала — тяжёлая, больная. Он был здесь, потому что чувствовал всё, что я сегодня испытала. Страх, когда я смотрела на Бена. Жажду крови, когда мои когти вошли в горло. Горечь, когда я распалась в объятиях тёти. И тоску — по тому, что не могла изменить.

Знал, что я ухожу. И всё равно стоял. Ждал. Надеялся, что я открою окно.

Я смотрела на него. На мокрые плечи. На побелевшие пальцы — безвольно висящие вдоль тела. И внутри всё сжималось. Одно движение — и я могла бы впустить его. Впустить тепло, которое он обещал. Ту жизнь, где я не была бы одна.

Я почти открыла окно. Почти…

Но рука лишь потянулась к защёлке — и замерла. Пальцы дрогнули над холодным металлом.

Слишком много смертей разделяло нас. Кровь, которую пролил его отец. И тьма, которую не забыть. Я не имела права просить его идти со мной. Мы оба были жертвами. И оба стали палачами.

Видела. Как его плечи опускаются, когда он понимает — это конец. Впервые за всё время я так ярко ощутила его эмоции — не как отголоски, не как едва уловимую тень. А словно сама погрузилась в них. На самое дно его отчаяния. Я чувствовала, как в этот момент сердце Джея рвётся на куски, истекая кровью. Как он умирает внутри, делая каждый вдох без меня. Как пытается замуровать всё это глубоко внутри — потому что понимает. Я решила. И не поверну назад. А значит — нашей истории не суждено случиться.

Он медленно, будто через силу, отворачивается и уходит в темноту. Его шаги затихали, сливаясь с шумом дождя. Связь между нами становилась тоньше — почти неощутимой.

Мы строили стены. Бетонные. Глухие. С обеих сторон — так, чтобы ничего не пробилось. Иначе мы бы погибли, захлебнувшись в том, что чувствовали друг к другу.

Я закрыла глаза. Прошептала в пустоту:

— Прости.

Только ветер услышал.

Спустилась вниз. Вышла через заднюю дверь. Дождь ударил в лицо холодными струями, но я не остановилась.

Обогнула дом. Направилась к гаражу. Щёлкнул замок, дверь поднялась — серебристые переливы моей машины мерцали даже в темноте.

Скользнула за руль. Завела двигатель. Последний раз взглянула на дом. На окно. На тёплый свет в комнате близнецов.

Внутри — пустота. Где-то глубоко, в её чёрном центре, теплилось что-то, что не давало мне упасть. Ярость. Боль. И тихая, упрямая решимость.

Я сжала в руке карточку с семилучевой звездой и рюкзак с мамиными письмами.

И нажала педаль газа.

Спустя десять минут дождь стих так же внезапно, как и начался. Небо налилось бело-серой тяжестью, будто воздух застыл в ожидании. Когда я подъехала к городу, первые снежинки распустились в свете фар — робкие, редкие, а потом всё больше, гуще.

Снежная тьма обнимала меня, как когтистая лапа, сжимающаяся всё сильнее.

Обратного пути не было.