Меж двух огней

Утром мы отправились в путь, и достигли асьенды Чоколь к вечеру, без всяких приключений. Дорога привычно петляла среди полей хенекена, и знакомые пейзажи навевали мысли о доме. Въехав во двор, я почувствовал, как напряжение, копившееся в пути, наконец отпустило меня.

Сразу по прибытии я выслушал последние новости от всех, кто оставался в асьенде. Рико доложил, что за время моего отсутствия никто не пытался захватить земли, хотя несколько раз появлялись подозрительные типы, интересовавшиеся, когда вернётся хозяин. Падре Лукас, как сказали, должен был вернуться со дня на день.

Собрав свой отряд, я торжественно наградил деньгами всех, кто ходил со мной в сельву. Каждый получил свою долю: и те, кто сражался с самого начала, и те, кто присоединился позже. Кан Эк, Пончо и Себастьян получили премии сверх обговорённого. Я видел, как блестели их глаза, когда они сжимали в руках серебряные монеты. Для них это были не просто деньги — это являлось признанием их верности и мужества.

Выплатил я премию и всем бойцам, вернувшимся в асьенду после рейда. Люди расходились, довольно пересчитывая монеты. Кто-то уже планировал, как потратит заработанное, кто-то просто улыбался, глядя на непривычную тяжесть в кошельке.

К этому времени как раз вернулся священник, курирующий мою асьенду, падре Лукас. Коренастый, с густой седой бородой, он радостно приветствовал меня, и я почувствовал, что его присутствие здесь не случайно. Падре Антонио прислал его не просто так.

— Дон Эрнесто, — сказал он, пожимая мне руку, — вы живы, и это главное. Господь хранит вас для великих дел.

— Или для великих проблем, падре, — усмехнулся я, — но я рад вас видеть.

Мы прошли в дом, и я усадил его в кресло, у меня к нему как раз образовалось дело, после разговора с дядей. Мысль моя была проста: я хотел оплачивать его услуги, чтобы это бремя не ложилось на плечи моих пеонов, или, по крайней мере, оплачивать половину стоимости.

— Падре, — начал я, присаживаясь напротив, — вы знаете, что я отдал землю пеонам в бесплатную аренду. Но душа человеческая требует не только хлеба. Люди нуждаются в вере, в таинствах, в исповеди. А они не могут платить, у них нет лишних денег.

— Я понимаю, дон Эрнесто, — кивнул падре Лукас, — и я делаю своё дело не ради платы.

— Знаю, — ответил я, — но я не могу допустить, чтобы вы работали за спасибо. Поэтому я хочу взять на себя расходы. Стану платить вам за каждого пеона, который приходит на исповедь, крестит детей или венчается. Не из жадности, а чтобы вы могли служить, не думая о хлебе насущном.

Падре Лукас задумался, поглаживая бороду. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на меня с пониманием.

— Это необычное предложение, дон Эрнесто. Никто из плантаторов ещё не предлагал оплачивать духовные нужды своих работников.

— А я не обычный плантатор, — усмехнулся я. — К тому же, если пеоны будут знать, что их души не забыты, они станут работать лучше. А мне нужна их верность.

— Вы говорите как политик, — заметил падре Лукас, но без осуждения.

— Я говорю как человек, который хочет, чтобы его люди были счастливы и сыты, — ответил я. — И чтобы они знали, что за ними не охотятся сборщики налогов за каждую свечу.

Падре Лукас помолчал ещё немного, потом кивнул.

— Хорошо, дон Эрнесто. Я согласен, но не берите на себя слишком много. Мои расходы невелики.

— Мои доходы тоже, — признался я, — но мы справимся.

— Тогда договорились, — сказал падре, протягивая руку.

Я пожал её, и на душе стало теплее. В этом мире, где каждый думает только о себе, такие маленькие победы кажутся особенно важными.

— А теперь, — я поднялся, — идёмте ужинать. Себастьян, наверное, уже заждался.

Мы вышли в столовую, где нас ждали мои люди. Вечер прошёл в спокойных разговорах, и я впервые за долгое время почувствовал, что мы не просто отряд, а почти единомышленники.

Через два дня я стал собираться в асьенду Камара. С собой взял отряд из пяти человек — Пончо, Кан Эка и ещё троих из числа самых преданных. Остальным наказал ждать сигнала к выступлению и тренироваться. Участвовать снова в боевых действиях я не торопился. Достаточно и того, что я явлюсь туда сам, с небольшим отрядом, а потом, по обстоятельствам, решу, как действовать дальше.

Возможно, к тому времени, как я там появлюсь, решится мой вопрос со званием. Оно вроде как мне и не нужно, но есть нюанс…

Выехав из асьенды Чоколь на рассвете, мы двинулись в сторону владений дона Кристобаля. Дорога была уже знакома, и я не торопился, давая лошадям отдыхать на привалах. Погода стояла ясная, и джунгли, расступаясь, пропускали нас без лишних препятствий.

На третьи сутки, когда солнце уже клонилось к закату, мы оказались перед воротами асьенды Кристобаля Камара. Я придержал коня, чтобы лишний раз убедиться в её великолепии. С момента моего первого визита ровно месяц не прошёл, но думаю, что её хозяин простит мне два дня, которыми я предвосхитил установленный срок.

Асьенда поражала своим размахом даже при тусклом свете угасающего дня. Белые стены главного дома, увенчанные зубчатой балюстрадой, тянулись вдоль широкого внутреннего двора. По бокам высились башни с бойницами — наследие смутных времён, когда индейцы ещё могли напасть на плантацию. Впрочем, никто не застрахован от их нападения и сейчас. Ворота были коваными, массивными, с гербом семьи Камара — щитом, увенчанным каким-то мифическим зверем.

Слуги, заметившие нас издалека, уже открывали створки. Я въехал во двор, спешился и отдал поводья подбежавшему конюху. Кан Эк и Пончо остались с отрядом, а я, одёрнув сюртук, купленный, кстати, в Мериде, направился к главному входу.

На крыльце меня уже встречал мажордом, пожилой метис с седыми бакенбардами, одетый в строгий чёрный костюм.

— Дон Эрнесто де ла Барра? — спросил он, чуть склонив голову.

— Он самый, — ответил я. — Дон Кристобаль ожидает меня?

— Сеньор будет рад вас видеть. Прошу следовать за мной.

Он провёл меня через просторный вестибюль, где полы были выложены мраморной плиткой, а стены украшали портреты предков в золочёных рамах. Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж и оказались в кабинете дона Кристобаля.

Хозяин асьенды сидел в кресле у окна, попыхивая сигарой. Увидев меня, он поднялся и сделал шаг навстречу.

— Дон Эрнесто! Вы приехали раньше, чем я ожидал, — в его голосе не чувствовалось неудовольствие, скорее лёгкое удивление.