Страница 7 из 18
Малый зал совета находился двумя этажами выше, в старой части клиники, где окна ещё открывались вручную. Рассвет лежал на длинном столе бледным прямоугольником. На стене висела карта Лиора: двенадцать клиник, семь станций помощи, центральный фонд и Башня Полудня, обозначенная белой звездой. Потоки времени были нанесены золотыми линиями. Ни одна не начиналась от врачей.
Директор Эвар Севен сидел во главе стола. Ему было около шестидесяти, но на вид — не больше пятидесяти: ровная кожа, крепкие руки, ни одной возрастной дрожи. Мира прежде считала это удачной наследственностью. Сегодня впервые подумала о карте, на которой не было цены.
Рядом с ним главный хронолог Кай Нер просматривал планшет. Рен стоял у окна. Форменный знак Башни был приколот ровно, лицо казалось бессонным. Увидев папку в руках Миры, он едва заметно качнул головой: не спрашивал, сохранила ли она доказательства, а подтверждал, что понял её предосторожность.
— Садитесь, заведующая, — сказал Севен. — Нам нужно быстро устранить последствия ночного недоразумения.
Мира осталась стоять.
— Какого именно?
— Самовольного изменения режима экстренной помощи.
— Центральный разъём опечатан представителем Башни после обнаружения неучтённого отвода.
— Предполагаемого отвода, — поправил Нер. — Астрономический компаратор обнаружил разницу между биологическим и процедурным временем. Это известный эффект.
— Семнадцать дней девять часов при полученных пациентом тридцати двух минутах — известный эффект?
Нер развернул к ней планшет. На экране была таблица коэффициентов: возраст донора, состояние реципиента, сложность сосудистой реконструкции, износ венца. В последней графе стоял диапазон допустимой потери — до девяноста девяти процентов.
— При сочетании неблагоприятных факторов, — сказал он.
— Вчера норматив для этого венца составлял двадцать восемь процентов.
— Норматив — ориентир. Живая ткань не обязана следовать таблице.
— Зато таблица, кажется, научилась следовать нужному ответу.
Севен снял очки.
— Мира, вы провели тяжёлую операцию и сами стали донором. Я понимаю ваше состояние. Но сейчас от ваших решений зависит доступ трёх районов к экстренной помощи.
— Поэтому независимая линия работает.
— С потерей тридцати процентов и обязательным названным донором. Вы представляете, сколько родственников откажутся?
— Представляю. Они имеют право отказаться.
— А пациенты имеют право на помощь.
— Не за счёт человека, которому система не сообщает цену.
Директор посмотрел на Рена.
— Астроном Ардо, объясните заведующей разницу между системным резервом и индивидуальным донорством.
— Она её знает, — сказал Рен.
— Тогда объясните мне, почему Башня опечатала исправный узел.
Рен подошёл к столу и положил перед директором металлическую пластину с записью компаратора.
— Потому что поток покинул локальный контур под ложным адресом калибровочного канала. Башня не принимает биологическое время. Следовательно, указанное назначение невозможно.
— Ошибка маркировки.
— Ошибка маркировки не создаёт физическую ветвь.
— Остаточный след мог принадлежать предыдущей передаче.
— Его ритм совпадает с часами заведующей Таль.
В комнате стало тихо. С улицы донёсся первый утренний сигнал Башни — один низкий удар, от которого стекло в окне едва слышно задрожало.
Севен надел очки.
— Вы утверждаете, что клиника присвоила время сотрудника?
— Я утверждаю, что семнадцать дней и девять часов заведующей Таль не дошли до пациента и были отведены в узел, которого нет в утверждённой схеме.
— Куда?
— Для ответа мне нужен полный доступ к архиву фонда.
— Отказано, пока вы не представите основание, выходящее за пределы одной аномальной операции.
Рен вынул второй лист.
— Четыреста двенадцать расхождений за восемнадцать месяцев.
— Все в пределах допуска, — сказал Нер.
— По отдельности.
— Допуск именно так и применяется: к каждому измерению.
— Если в одной кассе четыреста двенадцать раз пропадает по монете, — сказала Мира, — это не четыреста двенадцать допустимых округлений. Это чья-то зарплата.
— Биологическое время — не деньги, — ответил Нер.
— Тогда почему у фонда есть баланс?
Нер закрыл планшет. Директор сцепил руки на столе.
— Потому что город обязан распределять ограниченный ресурс. И именно поэтому отдельный врач не может перекрыть его, руководствуясь личной обидой.
Мира почувствовала, как в груди поднимается знакомая ледяная ясность. Так бывало перед осложнением: всё лишнее исчезало, оставались только опасность и следующий точный шаг.
— Внесите в протокол, — сказала она, — что директор клиники назвал документированную биологическую потерю заведующей личной обидой.
Секретарь у стены замер над клавиатурой.
— Не нужно превращать рабочее обсуждение в спектакль, — сказал Севен.
— Тогда внесите только точную формулировку.
— Внесите, — неожиданно сказал Рен.
Секретарь начал печатать.
Севен медленно повернулся к нему.
— Вы здесь как технический эксперт, а не защитник заведующей.
— Поэтому мне важно, чтобы протокол отличал технический вывод от оценки её мотивов.
Мира не поблагодарила его. Благодарность превратила бы правильное действие в личную услугу. Рен, кажется, это понимал: он смотрел на секретаря, а не на неё.
Главный хронолог снова открыл таблицу.
— Вернёмся к цифрам. Двадцать один день — результат первичной биологической оценки. Она учитывает острый стресс, обезвоживание и временное угнетение восстановительного индекса. Через неделю часть отклонения компенсируется.
— Передача необратима, — сказала Мира.
— Передача — да. Оценка её эквивалента уточняется.
— Белые волосы тоже уточнятся?
— Пигментация не является надёжным маркером возраста.
— А суставная боль? Нарушение ритма? Изменение сосудистой эластичности?
— У вас есть результаты полной оценки?
— Она назначена на полдень.
— Значит, мы обсуждаем предварительные данные.
Он произнёс это почти с облегчением. Нет полной оценки — нет цены. Нет цены — нет пострадавшего. Можно вернуть кнопку автоматического режима и продолжить утро.
Мира открыла папку и достала отчёт Наи.
— Пациент получила тридцать две минуты. Эти данные окончательные?
— Да.