Часы чужой жизни

Рая пришла прямо из послеоперационной палаты шахтёра. Она выслушала правила, выгнала Миру и Рена за стеклянную перегородку и закрыла звук. Это задело Миру сильнее, чем следовало. Она увидела это чувство и не стала превращать его в основание войти.

За стеклом Лада сняла часы с запястья и положила ладонь в световой круг. Рая закрепила датчики у локтя, на шее и под нижним веком. Переносной эталон дал чистый полуденный импульс. По стеклянной трубке прибора побежала золотая полоса, отмечая не прожитые годы, а то, как тело восстанавливается после повреждения.

Рен стоял рядом, держа обожжённую руку поверх новой плёнки.

— Ты сменил повязку, — сказала Мира.

— Записал — значит, вспомнил.

— Не всегда.

— У меня срабатывает чаще, чем у тебя.

Она повернулась к нему.

— Сейчас не время.

— Я говорю не о нас. Ты знала, что Лада обращалась к тебе в марте?

— Она сказала.

— И?

— Я пропустила.

Рен не стал утешать её усталостью или числом пациентов.

— Что ты сделаешь с этим знанием?

— Не позволю ему стать красивым сожалением.

Внутри лаборатории Рая попросила Ладу встать. Та поднялась слишком быстро, качнулась и ухватилась за край стола. Золотая полоса раздробилась на мелкие отсечки.

Мира шагнула к двери. Рен не удержал её, только спросил:

— Тебя звали?

Она остановилась.

Рая усадила Ладу, проверила пульс и продолжила исследование. Через несколько минут открыла внутреннюю шторку и подняла лист с вопросом: «Сопоставление разрешено?»

Лада кивнула. Рен подсоединил эталон к изолированному архиву. На его экране появились девятнадцать полос разной длины. Одни отнимали у ординаторов часы, другие — дни. Самая широкая соответствовала ночи аварии на мосту.

Программа не показывала имён, пока Лада не приложила ладонь к подтверждающей пластине.

Тогда девять полос вспыхнули одновременно.

Рен тихо выдохнул.

— Что? — спросила Мира.

— Её ритм есть в девяти передачах. Две система оформила как учебную нагрузку. Четыре — как калибровочную погрешность. Три вообще не попали в кадровый журнал.

— Общая потеря?

— Прибор ещё считает.

За стеклом Лада смотрела не на экран, а на свои руки. Рая что-то сказала ей и дождалась ответа, прежде чем снова коснуться датчика. Мира различила по губам: «Продолжать?» Лада сказала: «Да».

Цифры остановились.

Одиннадцать месяцев, три дня, шесть часов.

Мира перечитала их дважды. Почти год здорового восстановления был вынут из двадцатисемилетней женщины мелкими долями, ни одна из которых не выглядела катастрофой в отдельности.

Рен открыл детализацию.

— Из них пациентам дошло сорок два часа. Остальное ушло в калибровочный отвод.

— Куда?

— Без архива фонда не определить.

Дверь лаборатории открылась. Лада вышла сама, с листом в руке.

— Скажите вслух, — попросила она.

Мира поняла, что просьба обращена к ней.

— Клиника без твоего отдельного согласия забрала у тебя одиннадцать месяцев, три дня и шесть часов здорового восстановления. Пациенты получили сорок два часа. Остальное было отведено в скрытый канал.

— Не «клиника». Кто?

— Пока не знаем.

— Тогда так и запишите. Не прячьте человека за зданием.

Мира зачеркнула начало строки в бумажной карте и написала: «Неустановленные распорядители скрытого контура».

— Я должна была заметить раньше, — сказала она.

— Да.

— Я не заметила. И когда ты пришла, не назначила нужное исследование.

— Да.

— Я прошу прощения.

Лада долго смотрела на неё.

— Я не знаю, прощаю ли.

— Тебе не нужно решать сейчас.

— И всё же вы запретите мне контур.

Рая встала рядом с Ладой.

— Я запрещу, — сказала она. — На семьдесят два часа, до повторной оценки и расчёта безопасного предела. Как выбранный тобой врач. Не Мира.

Лада сжала лист, потом расправила его ладонью.

— Хорошо. Семьдесят два часа.

— С правом пересмотра через сорок восемь, если показатели стабилизируются.

— Хорошо.

Мира протянула ей проект взаимного предела.

— Теперь моя оценка.

— Сначала ещё одно условие, — сказала Лада. — Я участвую в создании журнала реальной цены. Не переписываю ваши решения, а решаю вместе с вами, какие поля обязательны.

— Ты проходишь лечение.

— Я отстранена от передачи, не от головы.

Рая кашлянула, скрывая улыбку.

— Вместе, — согласилась Мира. — И у тебя будет отдельная подпись, не графа ординатора под моей.

— Тогда требование вашей оценки остаётся в силе.

Мира вошла в лабораторию. Теперь за стеклом стояла Лада, и это меняло вес каждого движения. Рая закрепила датчики. Холодный круг лёг на ладонь.

— Готова? — спросила она.

Мира посмотрела на Ладу. Та не прятала ни седину, ни злость, ни страх.

— Да.

Когда полуденный импульс прошёл через тело, Мира впервые ощутила собственный запас не как то, чем она вправе распорядиться, а как показатель, за которым следит другой член команды.

Через семнадцать минут они вышли из лаборатории с двумя заключениями и черновиком нового правила. Лада шла медленнее обычного, но не позади Миры.

У лифта она достала обёртку от перчаток, разорвала её по сгибу и выбросила половинки в разные контейнеры.

— Больше не считаешь? — спросила Мира.

— Теперь есть число точнее.

— Оно страшнее.

— Зато принадлежит мне.

Двери лифта раскрылись. Внутри ждали двое санитаров и женщина в форме городской комиссии. Она увидела заключение в руках Лады.

— Результаты оценки передать администрации, — сказала она.

Лада прижала лист к груди.

— Итоговый объём — да. Медицинские подробности — только с моего согласия.

Женщина посмотрела на Миру, ожидая, что заведующая поправит ординаторку.

— Именно так, — сказала Мира.

Они вошли в лифт рядом.

Глава 6. Городской резерв

Городской резерв занимал три подземных этажа и не содержал ни одного часа.

Мира поняла это не по приборам. Приборы как раз сияли ровным зелёным светом. Вдоль стен хранилища тянулись медные жилы, за матовым стеклом вращались счётные кольца, на центральном циферблате стояло число, способное успокоить целый город: одиннадцать лет, четыре месяца, девять дней.

Но в зале было слишком тихо.