Часы чужой жизни

— Технический предел наступал раньше названной врачом точки. Я оценил риск несовместимого потока как больший.

— Результат мог быть смертельным.

— Мог.

— Вы признаёте нарушение субординации?

— Признаю действие без команды хирурга. Не признаю, что должен был оставить опасный контур включённым.

Он не пытался сделать себя победителем. Стоял с красной ладонью и принимал обе части решения: спасительную и почти гибельную.

Мира подошла к комиссии.

— Я подтверждаю, что размыкание было технически необходимо. И подтверждаю, что отсутствие общего протокола едва не стоило пациенту жизни. Мы сформулировали правило двойной команды и применили его до конца операции.

— Вы не уполномочены менять городской протокол, — сказал директор.

— Я уполномочена не повторять опасную ошибку у следующего стола.

Женщина в белом плаще перевела взгляд с Миры на три подписанные формы.

— Почему доноров трое?

— Безопасные доли, — ответила Мира. — Никто не потерял больше согласованного предела.

— Это снизило эффективность.

— Пациент жив.

— За счёт почти шести минут сотрудников.

— Не сотрудников. Раи Вест, Ома Ли и Тарена Гроса. Их имена, показатели, пределы и подписи здесь. Они могли отказаться.

Член комиссии провела пальцем по строкам. Рядом лежала штатная карта Наи с безымянным служебным контуром.

Разница занимала один лист.

— До окончания проверки, — сказала она, — центральный узел остаётся отключённым. Независимая линия разрешена только по вашему временному правилу двойной команды и с именованными донорами. Главный хронолог Нер сдаёт административные ключи комиссии.

Севен резко повернулся к ней.

— Три района останутся с ограниченной помощью.

— Тогда предоставьте карту источников штатного резерва и докажите его безопасность.

— Такой карты нет в оперативном формате.

— Создайте.

Нер положил ключ на край панели. Механический, с медными зубцами. Рядом Мира положила свой — только на секунду, чтобы комиссия сверила номер, — и сразу убрала обратно.

Когда все вышли, Рен сел на низкую скамью у мойки. Адреналин отпускал его быстро: пальцы начали дрожать.

— Покажи руку, — сказала Мира.

— Поверхностный ожог.

— Мы уже спорили об этом.

— И, насколько помню, спор не помог.

— Тогда ты был моим мужем и мог отказаться от домашнего лечения. Сейчас ты участник производственной аварии в моём отделении.

— Ты отстранена от управления отделением.

— Но не от медицины.

Он протянул руку.

Мира промыла ожог и нанесла прозрачную восстанавливающую плёнку. Прикосновения были точными, короткими. Она не позволяла памяти назвать их нежностью. Рен тоже молчал.

— Больно? — спросила она.

— Да.

Раньше он сказал бы «терпимо», чтобы не добавлять ей заботы. Маленькая честность подействовала сильнее признания.

— Через два часа сменить плёнку.

— Я запомню.

— Запиши.

Он внёс напоминание в хронометр.

У выхода Мира остановилась перед картой потоков, которую комиссия временно вывела на стену. Новый сигнал Нера был отмечен золотой линией. Она начиналась за пределами клиники, проходила через скрытый узел и обрывалась там, где должна была стоять подпись донора.

Однако перед обрывом сохранился фрагмент ритма: короткий, короткий, длинный.

Рен увеличил его.

— Ты узнаёшь? — спросила Мира.

— Это служебная метка ночной смены.

— Нашей?

— Всей клиники.

За ночь работали сто восемьдесят три человека.

Мира вспомнила, как Лада отвела глаза при словах о биологической оценке.

Цена шахтёра была записана в карте. Цена сигнала, который едва его не убил, снова пряталась среди сотрудников.

— Найди имена подключённых, — сказала она.

— Без архива фонда это займёт время.

— Тогда начни с тех, кто боится обследования.

Рен посмотрел на неё.

— Ты думаешь о Ладе.

— Я думаю обо всех. Но начну с неё.

Глава 5. Лада считает седые волосы

Ладу нашли не в комнате отдыха и не в лаборатории оценки возраста. Она сидела на полу в бельевой, между тележками с чистыми простынями, и считала волосы.

На коленях лежало круглое зеркальце из аварийного набора. Лада отделяла тонкие пряди у виска, рассматривала корни под светом служебной лампы и ставила карандашные чёрточки на обёртке от стерильных перчаток.

Мира остановилась в дверях.

— Сколько?

Лада вздрогнула, но зеркальце не спрятала.

— Седых? Двадцать семь слева. Справа сбилась на девятнадцати.

— Я спрашиваю о времени.

— А я отвечаю на вопрос, на который пока могу ответить точно.

За стеной катили каталку. Колёса один раз ударились о стык плит, кто-то негромко выругался, затем коридор снова наполнился обычным больничным гулом. После операции шахтёра прошло меньше часа. Мира ещё чувствовала в пальцах сопротивление сосудистой нити.

Она закрыла дверь, но осталась стоять.

— Полная оценка займёт двенадцать минут.

— Семнадцать, если прибор старый.

— Я возьму новый.

— И что потом?

Лада подняла лицо. Ей было двадцать семь, однако под глазами залегли две сухие тени, которых Мира прежде не замечала или не позволяла себе заметить. Несколько седых волос ничего не доказывали. Люди седели и в двадцать, и в сорок. Дрожь пальцев могла быть следствием бессонной ночи. Но Лада считала не волосы. Она считала доказательства, которые можно было не заносить в карту.

— Потом узнаем ущерб, — сказала Мира.

— Нет. Потом вы отстраните меня от операций.

— Если твой запас восстановления опасно снижен, ты не должна работать у активного контура.

— Вот. Вы уже решили.

— Я ещё ничего не решила.

— Вы сказали «не должна».

Лада сложила обёртку пополам, спрятав чёрточки. Движение получилось слишком спокойным.

— Когда Ная поступила, — продолжила она, — вы подключили себя, хотя не знали собственной цены. Когда началась операция шахтёра, вы остались за столом после ночной смены. А мне предлагаете безопасность сразу, как только цена может оказаться моей.