Страница 8 из 15
— Вкусно? — У твоего сердца был бы такой же вкус. Только гнили больше. Арис протянул второй размоченный кусок; я снова взяла его, не переставая смотреть в серебряные глаза, и поклялась себе запомнить не собственные колени, а его лицо — лицо мужчины, который уже знал из памяти Эйнстрема, зачем я пошла к Ванитасу, и всё равно выбирал месть.
— Хорошая девочка, — тихо сказал он.
Вот тогда я сломалась. Не покорилась. Именно сломалась — как лезвие, которое слишком долго гнули, не понимая, что осколок отлетит прямо в горло. Я бросилась вперёд и впилась зубами в его ладонь.
Плоть поддалась с влажным хрустом. Клыки вошли глубоко, горячая терпкая кровь хлынула в рот и потекла по подбородку на белые лохмотья ритуального наряда; Арис резко втянул воздух, но руку не отдёрнул, а я кусала сильнее — до кости, до судороги в челюстях, до первого ощущения, что хотя бы эта боль между нами принадлежит моему выбору. Кто-то из свидетелей шагнул к нам. Арис поднял свободную руку, останавливая.
— Выйдите.
— Повелитель…
— Все вон!
Они исчезли. Полотно шатра опустилось. Мы остались вдвоём. Я ожидала удара: Арис мог одним движением разломать челюсть, выбить зубы, вырвать язык, но только смотрел сверху вниз и тяжело дышал. В расширенных зрачках и оскале клыков разгоралось желание — моё сопротивление било ему в кровь сильнее яда, а тело, предательски помнившее его, ответило жаром и дрожью. Эта реакция не была согласием; она была ещё одной раной, которую он научился открывать без ножа. Я возненавидела себя. И укусила ещё сильнее.
Арис тихо зарычал.
— Вот так, Кареглазая. Покажи, как сильно меня ненавидишь.
Я разжала зубы только для того, чтобы прошипеть:
— Однажды я перекушу тебе горло.
Кровь стекала с губ. Арис обхватил мой подбородок окровавленной ладонью и размазал её по щеке.
— Почему не сейчас?
— Потому что ты подаёшь руку вместо шеи.
— А ты всегда берёшь то, что дают?
— Нет. Иногда я притворяюсь, что беру, а потом откусываю.
Он засмеялся. Низко, безумно, почти болезненно. Затем сунул большой палец между моих губ. Я дёрнулась, но Арис удержал затылок второй рукой.
— Раз уж решила питаться моей плотью, не смей выплёвывать кровь.
Я сжала зубы на его пальце. Он надавил сильнее, заставляя открыть рот. Металлический вкус заполнил язык. Мы смотрели друг другу в глаза, и это было грязнее любой близости. Я стояла перед ним на коленях, с его кровью во рту, а он дрожал не от боли.
— Глотай.
Я выплюнула кровь ему в лицо. Алые капли легли на скулы и губы. Тишина встала между нами стеной. Арис медленно провёл языком по нижней губе, собирая кровь; серебро в глазах вспыхнуло, и обещание прозвучало почти мягко: — Ты пожалеешь.
— Встань в очередь. Я жалею обо всём, что связано с тобой.
Он рванул меня вверх за ошейник. Металл впился в рану, боль вспыхнула белым светом. Я оказалась прижата к его груди, чувствуя жар кожи и бешеные удары сердца. Его лицо было совсем близко. Кровь на губах. Ярость в глазах. Желание между нами — огромный зверь, которого мы оба морили голодом.
— Лжёшь, — выдохнул Арис. — Если бы жалела, не смотрела бы на мой рот так, будто хочешь укусить снова.
— Я выбираю место, где тоньше кожа.
— А тело выбирает другое.
Его ладонь легла на моё бедро. Не двинулась выше, но от одного прикосновения мышцы свело, будто он провёл когтями по оголённым нервам. Я ударила его по раненой руке. Арис поморщился и прижал меня сильнее.
— Отпусти.
— Попроси хозяина.
— Лучше откушу себе язык.
— Не смей. Он мне нравится.
От этого хриплого признания по телу прошла новая дрожь. Я ненавидела его за способность одним предложением воскресить то, что он сам убил. Арис наклонился к моему рту.
Я повернула голову. Его губы коснулись окровавленной щеки. Не поцелуй — почти укус, обещание, от которого у меня пересохло в горле.
— Ты думала, я унижу тебя и ничего не почувствую? — прошептал он. — Каждый раз, когда ставлю тебя на колени, я вспоминаю, как стоял перед тобой сам. Каждый раз, когда называю рабыней, слышу твой голос, называющий меня любимым. Ты натянула между нами цепь, Кареглазая. Теперь не жалуйся, что она режет тебя вместе со мной.
На одно мгновение мне стало больнее за него, чем за себя. Именно поэтому я ударила. Лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, по лицу Ариса потекла кровь. Он отпустил, и я рухнула на пол, задыхаясь, прижав ладонь к животу.
Я отстранилась слишком резко, и низ живота кольнуло. Страх мгновенно выморозил желание: только бы с ребёнком ничего не случилось, только бы тело выдержало ещё один день. Я убрала руку прежде, чем Арис успел заметить смысл движения, и заставила себя усмехнуться.
— Завтрак окончен?
Он вправил нос одним движением. Кость хрустнула снова. Арис вытер кровь тыльной стороной ладони и посмотрел на прокушенную плоть. Рана уже начинала затягиваться.
— Нет.
Он сел, налил в миску ещё бульона и размочил в нём хлеб; к мясу больше не прикоснулся, потому что даже его месть помнила, чем заканчивается тяжёлая пища после голода. — Ешь. — Я больше не возьму ничего из твоих рук. — Возьмёшь несколько ложек или Маэна будет кормить тебя через силу. Выбор оставался таким же грязным, но хотя бы не должен был разорвать пустой желудок.
Ради ребёнка я снова опустилась перед ним; слёзы текли свободно, и я не стала прятать их. Арис поднёс размокший хлеб, затем дал глоток бульона, ещё один — медленно, с паузами, пока тошнота не отступила. Я не касалась зубами его кожи. Эта осторожность мучила сильнее укуса: он ждал нападения и получал покорность, которой добивался, а теперь видел её настоящую цену.
— Хорошая девочка, — повторил он, но голос сорвался. Я проглотила последнюю ложку и подумала, что однажды он узнает, ради кого я согнула колени, — не ради хозяина, не ради собственного тела, а ради жизни, которой ещё нельзя было дать ни имени, ни пола.
— Почему плачешь? — От счастья. Не каждый день Повелитель лично кормит пленницу. — Ты сама выбрала колени. — Между ними и голодной смертью? Рабы наверняка обожают тебя за такую свободу. Арис замер, и на мгновение мне показалось, что он снова слышит собственных хозяев моим голосом.
На его ладони уже стягивался след укуса — багровые полумесяцы, моё клеймо на его коже. — Ядовитое, — сказала я. — Скоро тебя вывернет от одного моего присутствия. — Слишком поздно. Этот яд во мне давно. Я рассмеялась; смех почти сразу превратился во всхлип. Арис поймал меня за подбородок, но на этот раз не сжал. — Смотри на меня.