Лиат. Плененная смертью

Проклятый звук вошёл прямо под рёбра. Я всё-таки коснулся её щеки, провёл костяшками пальцев до губ, и она доверчиво повернула лицо к ладони, продолжая спать. На одну убийственную секунду исчезли золотой знак, белая ткань принудительного обряда и имя Ванитаса; передо мной снова была моя жена — измученная, отравленная и найденная среди целого мира врагов. Потом её губы шевельнулись:

— Ненавижу…

Я замер. Лиат открыла глаза. В них ещё плавал сон, но ненависть уже проснулась. Она увидела мою руку у своего лица и отшатнулась так резко, что цепь звякнула.

— Не трогай меня.

— Несколько мгновений назад ты сама тянулась.

— Мне снилось, что я перегрызаю тебе горло.

— Лгунья.

— Проверь. Подойди ближе.

Я усмехнулся, хотя внутри снова скребло, будто по оголённым нервам провели ржавым железом.

— У тебя ещё будет возможность кусаться.

— Как великодушно. Осталось поблагодарить хозяина.

— Поблагодаришь завтра.

— За что?

Я посмотрел на вход в шатёр, за которым уже слышались шаги стражника и звон посуды. Завтра я заставлю её есть. Если понадобится — с моей руки.

Глава 3

Я проснулась от запаха жареного мяса и сначала решила, что всё ещё сплю. Только во сне голод мог принимать настолько изощрённую форму пытки. Он не просто скручивал желудок — забирался под кожу, выворачивал внутренности, заставлял их пожирать друг друга, медленно поднимался по пищеводу и смыкал на горле костлявые пальцы. Запах мяса был густым, пряным, невыносимо живым. Он проникал в лёгкие вместо воздуха, растекался по крови и заставлял рот наполняться слюной. Я открыла глаза. Арис сидел за столом напротив.

На нём не было верхней рубашки. Только тёмные штаны, низко сидящие на бёдрах, и широкий ремень с ножнами. Обнажённая грудь казалась отлитой из тёмного золота: мощные мышцы, старые шрамы, следы когтей и ожогов — карта его рабства, написанная на теле чужой жестокостью. Длинные волосы падали на плечи спутанными чёрными прядями. Серые глаза смотрели на меня поверх кубка.

Он был прекрасен настолько, что мне захотелось вырвать из себя это зрение и растоптать. Каким издевательством оказалось оставить чудовищу лицо падшего бога. Впрочем, демоны никогда не скрывали природу уродством. Самые страшные из нас всегда были самыми красивыми.

— Доброе утро, моя жена с чужим клеймом.

Его голос окончательно вытолкнул меня из сна в кошмар. Я попыталась приподняться, и цепь у кровати звякнула. После вчерашнего перехода тело стало одной сплошной раной: ошейник жёг шею, повреждённые рёбра не давали вдохнуть глубоко, запястье распухло, пальцы с вырванными когтями почти не слушались, а от укуса Альгоса на шее расходился лихорадочный жар. Страшнее боли была тошнота, поднявшаяся к горлу вместе с голодным спазмом. Арис заметил.

— Не нравится запах?

— Мне не нравится твой.

— Вчера он не мешал тебе произносить моё имя во сне.

Я замерла. В памяти всплыло прикосновение к щеке, горячая ладонь, к которой я на мгновение потянулась, потерявшись между прошлым и настоящим.

— Мне снилось, что отрезанную голову тоже можно заставить говорить.

— И что она сказала?

— Что даже без тела ты остаёшься самовлюблённым ублюдком.

Его губы дрогнули. Почти улыбка — прежняя, опасная, от которой когда-то у меня слабели колени. Теперь они тоже дрожали, но от истощения.

На столе стояли вода, жидкий бульон, мягкий хлеб и несколько ломтиков мяса, однако от одного запаха жареного желудок сжался так болезненно, что пришлось отвернуться. После голода нельзя было наброситься на такую еду и не заплатить за неё новой болью; Арис, переживший рабские ямы, должен был знать это лучше любого лекаря, и потому миска с бульоном возле его руки пугала сильнее мяса: он приготовил не завтрак, а выбор.

— Голодная?

— Нет, — солгала я, и желудок тут же предал громким спазмом. Арис посмотрел на мой живот; ладонь сама рванулась прикрыть ребёнка, но я успела сжать пальцы на ткани. В вырванных ложах когтей отозвалась боль, зато тайна осталась моей.

— Твоё тело с тобой не согласно. — Моё тело слишком долго не кормил палач Ванитаса. Оно ещё не научилось лгать так хорошо, как ты. При имени Альгоса серебро в глазах Ариса стало жёстким, но он лишь придвинул бульон ближе и сказал, что найдёт его. Я ответила, чтобы передал привет, — нет, произнёс он, от меня палачу останутся только собственные крики.

Что-то внутри дрогнуло, принимая обещанную месть за защиту, и я раздавила это чувство прежде, чем оно успело согреться. Два чудовища могли бесконечно спорить, кому принадлежит право мучить меня; ни одно не спрашивало, кому принадлежу я. Арис кивнул на миску, я попросила принести её, а он позвал свидетелей — Рамгара, молодую эльфийку с кувшином и демона с рабским клеймом. Нож был выбран точно: моё унижение должно было получить чужие глаза.

— Подойди, Лиат.

Я поднялась ради ребёнка и сразу ухватилась за край кровати: повреждённые рёбра стянуло, ноги задрожали, воспалённый укус запульсировал в такт сердцу. До стола было несколько шагов, но я прошла их так, будто снова пересекала площадь, и протянула руку к хлебу. Арис перехватил больное запястье раньше, чем пальцы коснулись корки.

— Я не разрешал брать.

— Тогда засунь себе весь завтрак в задницу, а миской прикрой сверху для красоты. Эльфийка подавилась воздухом, демон с клеймом опустил лицо, пряча усмешку. Арис не посмотрел на них; его большой палец чувствовал мой слишком быстрый пульс, и на мгновение хватка ослабла, но затем он произнёс то, ради чего устроил представление: — На колени.

Голод внутри замер. Колени значили меньше, чем жизнь под сердцем, — я повторяла это, пока медленно опускалась сама, не позволяя ему толкнуть. По той правде, которую Шели дала нам в детстве, я уже носила ребёнка собственного брата; гордость не могла очистить эту кровь, но могла убить малыша, если я откажусь от еды. Поэтому я смотрела Арису в глаза, а он первым отвёл взгляд.

Вместо мяса он размочил в бульоне маленький кусок хлеба и протянул на ладони. Я хотела взять пальцами, но он поднял руку выше. — Без рук. Слёзы наполнили глаза; передо мной была та самая ладонь, которая когда-то удерживала меня в полёте, гладила волосы и рисовала будущее, а теперь предлагала пищу, как животному. Я наклонилась и взяла хлеб губами, чувствуя соль, тёплую воду и стыд, который не застрял в горле лишь потому, что ребёнку требовалось жить.