Лиат. Плененная смертью

Арис поймал меня за больное запястье. Я дёрнулась и ударила свободной рукой, но вместо когтей, которые когда-то вспороли бы ему предплечье, по чёрной коже доспеха скользнули только искалеченные пальцы; пустые ложа снова раскрылись кровью, а вокруг прокатился одобрительный рокот, будто мои раны были частью представления. Он не поморщился. Только посмотрел на четыре набухшие кровью полосы, затем на меня.

— Ещё раз.

— Что — ещё раз?

— Сделай мне больно ещё раз. — Серебро в его глазах плавилось, становилось почти белым. — Покажи им, как отчаянно пленница Ванитаса защищает его знак, хотя сама готова содрать его с мясом.

— Я защищаю право не выполнять твои приказы.

— У рабыни нет прав.

Он сжал мой палец и потянул кольцо. Металл не поддавался: руки отекли после плена. Арис дёрнул сильнее. Кожа собралась перед золотым ободком, сустав вспыхнул болью.

— Срежь палец, — прошипела я. — Ты ведь только так умеешь получать желаемое. Отрезать. Вырывать. Убивать всё, что не желает принадлежать тебе добровольно.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он продолжал стягивать ободок медленно, вместе с распухшей кожей; кровь выступила по краю и заструилась по пальцам. Боль была мелкой на фоне всего остального, почти смешной, но глаза защипало, потому что Арис сдирал не брак — брака не существовало, — а последние сутки моего унижения: камень, чужие руки, насильственный знак и надежду купить семье время ценой себя.

Золотая печать наконец соскользнула. Арис поднял её к свету, рассматривая мою кровь на металле так, словно именно она могла сказать ему то, чего он упрямо не хотел знать.

— Не переживай, — произнёс он. — Без украшений ошейник заметнее.

Он бросил кольцо под ноги ближайшему воину. Тот раздавил его каблуком, вминая в чёрную землю. Я смотрела, как исчезает золото, и чувствовала, будто каблук прошёлся по моему горлу.

— Когда я освобожусь, первым делом отрежу тебе руку, — пообещала я.

— Ту, которой держу поводок?

— Ту, которой ты когда-то касался меня так, будто любил.

Удар достиг цели. На одно мгновение пальцы Ариса разжались, цепь провисла. Но затем он намотал её на кулак сильнее.

— Такой руки у меня больше нет.

— Я знаю. Поэтому отрезать будет не жалко.

Мы вышли на середину лагеря. Впереди возвышался помост, наскоро сколоченный из чёрных досок. На нём стояло кресло Ариса — не трон, но достаточно похожее, чтобы каждый понимал, кем он себя считает. Возле кресла торчал низкий металлический столб с кольцом у основания.

Петля предназначалась для цепи, а цепь — для меня; простая, законченная мысль, от которой во рту снова появился вкус крови.

Меня выворачивало от унижения настолько, что вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки, а во рту появился вкус крови — я прокусила щёку изнутри, лишь бы не позволить губам задрожать. Не здесь. Не перед его войском. Не перед ним. Арис поднялся на помост. Поводок натянулся, вынуждая меня следовать. Когда я остановилась, он не стал дёргать. Просто посмотрел.

— Поднимайся.

— Пошёл ты.

— Обязательно. Но сначала ты.

Несколько воинов засмеялись. Негромко, неуверенно, ещё не понимая, разрешено ли смеяться над дочерью Аша. Арис повернул голову на звук, и смех оборвался. Он не хотел делиться моим унижением. Оно принадлежало ему так же, как, по его мнению, принадлежала я.

— Поднимайся сама, Лиат, — повторил он тихо. — Или я поставлю тебя на четвереньки и проведу перед каждым рядом. Выбирай, в каком положении твой отец впервые увидит свою дочь, когда придёт за ней.

Слёзы обожгли глаза. Не пролились — пока нет, — но мир задрожал в их горячей плёнке. Я ненавидела его. Ненавидела так сильно, что это чувство уже не помещалось внутри, разрывало меня, сочилось из пор, смешивалось с потом и кровью. И любила. Где-то под этой ненавистью продолжала биться жалкая, обезображенная любовь, которую он не сумел убить даже сейчас.

Самым унизительным оказались не цепь, не ошейник и даже не сотни глаз: хуже было то, что я всё ещё узнавала его запах и часть тела, не спросив разрешения у ненависти, вспоминала, как когда-то искала в нём дом. Если бы Арис внезапно обнял меня и прошептал, что всё происходящее — страшный морок, какая-то последняя живая часть меня всё ещё поверила бы ему.

Я не поднялась на помост — вползла, цепляясь здоровой рукой за край и подтягивая тело так, чтобы не опереться на сломанное запястье. Арис не помог. Его приказ «сама» был выполнен точно, только со стороны это выглядело не как покорность принцессы, а как работа палача, который заставляет полумёртвую жертву самой взойти к орудию пытки.

Он дождался, пока я окажусь возле кресла, и пристегнул конец цепи к металлическому кольцу. Щелчок замка прозвучал громче боевых барабанов. От него содрогнулось что-то внутри, и одна слеза всё-таки сорвалась, прокатилась по щеке, оставив горячий след. Арис поймал её большим пальцем. Поднёс палец к губам и слизнул.

— Солёная, — произнёс он, глядя мне в глаза. — А я думал, у дочери Аша вместо слёз яд.

— Не переживай. Яд будет позже.

— Я подожду. Ты ведь знаешь, каким терпеливым меня сделало рабство.

Он повернулся к собравшимся. Голоса стихли. Даже ветер, казалось, лёг на выжженную землю и перестал дышать.

— Вы все знаете эту женщину.

Его слова разнеслись над лагерем. Мне хотелось зажать уши, но я заставила себя стоять прямо.

— Наследница Аша, хозяйка гладиаторов, принцесса Мендемая. Та, перед которой многие из вас когда-то склоняли головы. Та, которая покупала воинов, ставила на них клейма и решала, кому жить, а кому подохнуть на арене ради её развлечения.

Взгляды вокруг изменились. Я увидела в них старую ненависть рабов к госпоже. Арис знал, куда бить. Не просто по мне — по моему имени, моей крови, всему, чем я была.

— Вчера Ванитас нарядил её в белое и поставил на кожу свой паразитический знак, — продолжил он. — Назвал насилие обрядом, будто слова способны отменить её настоящий брак. Сегодня этот ублюдок бежал живым, бросив отмеченную им пленницу моим воинам.

— Ты видел ткань и золото, но не видел выбора! — Я рванулась к нему, и цепь остановила меня так резко, что ошейник вспорол кожу. По шее потекла кровь. — Не смей называть его клеймо моей клятвой.

Арис даже не посмотрел.

— Принцессы Лиат больше нет.

Эти слова вошли под рёбра медленнее клинка.

— Есть пленница, взятая по праву победителя. Есть женщина моего врага. Есть моя собственность.