Страница 2 из 15
Он дёрнул поводок ещё раз. Я упала на одно колено. Камни впились в кожу даже через ткань платья, и боль прострелила бедро, поднялась к животу. Ладонь метнулась туда прежде, чем я успела остановить себя. Быстро. Почти незаметно. Но Арис заметил. Он замечал каждое моё движение, даже когда делал вид, что давно выдрал меня из памяти. Остановился и медленно повернулся. Шум вокруг стих так резко, будто всему лагерю одновременно перерезали глотки.
— Уже преклоняешь колени, принцесса? — Его голос скользнул по коже заточенным лезвием. — Ванитас хвастался, что назвал тебя своей невестой и поставил знак. Видимо, решил: если нарядить пленницу в белое и провести над ней чужой обряд, все забудут, что у неё уже есть муж.
Белая ткань всё ещё висела на мне грязными, пропитанными потом и кровью лоскутами; золотая вышивка почернела, подол разорвался, а фата потерялась возле тела одного из людей Ванитаса. Это было не свадебное платье, а саван для моей воли, декорация к насилию, которое он пытался назвать браком. Не назвал. Не смог. Моя клятва Арису не исчезла от чужих слов, как бы сильно сейчас нам обоим ни хотелось вырвать её из плоти.
— Твой новый родственник слишком много говорит, — прохрипела я, пытаясь подняться. Цепь не позволила выпрямиться до конца, и мне пришлось смотреть на Ариса снизу вверх. Он именно этого и хотел. — Наверное, потому что ты не успел отрезать ему язык. Теряешь хватку, инкуб.
В толпе кто-то шумно втянул воздух. Они ждали удара. Я тоже ждала, почти жаждала его. Пусть ударит. Пусть расколет мне челюсть, сорвёт кожу, выпотрошит прямо здесь. Физическая боль хотя бы ненадолго заглушила бы ту, что выла под рёбрами, грызла кости и выворачивала внутренности с тех пор, как я увидела Ариса среди нападавших.
Он пришёл не спасать меня; спасение хотя бы на мгновение спрашивает, чего хочет тот, кого вытаскивают из огня, а Арис пришёл забрать добычу, которую всё ещё считал своей.
Арис присел передо мной, намотав цепь на кулак. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала знакомый запах: металл, пепел, раскалённая кожа и что-то терпкое, принадлежавшее только ему. Моё тело узнало раньше разума. Узнало предателя, дёрнувшись навстречу едва заметной судорогой, и я возненавидела каждую клетку, которая ещё помнила, каково это — быть в его руках не пленницей. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке. Почти нежно. От этой нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости.
— Я ничего не теряю, Кареглазая. Я возвращаю своё.
— Я никогда не была твоей.
Ложь застряла между нами, огромная, живая, пульсирующая. Серые глаза Ариса потемнели. Он тоже услышал, как она бьётся.
— Именно поэтому ты подарила мне бесконечность?
Пальцы сами сжались. Нашего старого кольца на руке не было — только широкий золотой ободок, который Ванитас заставил надеть во время своего паразитического обряда. Арис перехватил ладонь, поднёс к лицу и посмотрел на знак пленницы; рот искривился, однако в глазах на одно мгновение распахнулось что-то настолько обнажённое, что мне стало нечем дышать.
Это была боль. Не ярость, не ревность, не привычное желание наказать — боль мужчины, увидевшего чужое клеймо на жене и всё равно решившего обвинить прежде, чем спросить, как оно там оказалось.
— Красивый знак, — сказал Арис и медленно провернул широкий ободок на моём пальце. — Дорогой. Ванитас всегда любил выдавать цену вещи за право на живое существо.
— Ты ничего мне не дарил. Я подарила его тебе.
— И себя тоже? — Он стиснул мою кисть, но хруст, которого ждал, не прозвучал: под его пальцами уже были распухшее запястье и кости, повреждённые раньше. Боль всё равно рванула до плеча, я обнажила клыки и проглотила крик. — На время? Пока отец не нашёл хозяина, которого счёл полезнее меня?
— Не смей говорить об отце.
— Почему? Боишься, что он услышит? — Арис наклонился к моим губам, почти касаясь их своими. — Я позаботился, чтобы услышал. Мои люди уже несут Ашу радостную весть: его маленькая принцесса теперь у меня. Интересно, что он предложит за тебя? Трон? Армию? Собственную голову? Или решит, что одна дочь не стоит Мендемая?
Я дёрнулась, пытаясь ударить его лбом, но Арис уклонился и сжал цепь. Ошейник впился в горло. Воздух исчез. Мир сузился до его глаз и собственного сердца, колотившегося в груди так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и сбежать от него без меня.
— Он придёт, — выдавила я. — И убьёт тебя.
Арис улыбнулся. Красиво. Страшно. Так улыбаются перед тем, как вскрыть живому существу живот и заставить смотреть на собственные внутренности.
— На это я и рассчитываю.
Он поднялся и дёрнул цепь, заставляя меня следовать, но тело не подчинилось так легко. После почти семи дней в руках Альгоса ноги были пустыми, сломанное запястье горело, каждый вдох цеплялся за повреждённые рёбра, а след укуса на шее пульсировал тяжёлым жаром, будто яд продолжал медленно жевать меня изнутри. Я сделала шаг, второй и почти упала; удержалась не ради Ариса, а ради крохотной жизни, о которой он пока не знал. Ради ребёнка Ариса.
По той правде, в которой я выросла, этот ребёнок был зачат от моего кровного брата, и даже любовь не умела сделать такую мысль менее страшной. Если Арис узнает сейчас, он либо превратит малыша в оружие против Аша, либо решит, что внутри меня след Ванитаса, не понимая, что насильственный обряд не дал тому ни моего тела, ни моего имени. Я не знала, какая из его ошибок окажется страшнее, поэтому лишь на мгновение прижала ладонь к животу и тут же заставила себя опустить руку.
— Стой.
Арис остановился так внезапно, что я почти врезалась в него. Он обернулся, опустил взгляд на мою руку и протянул ладонь.
— Кольцо.
— Что?
— Отдай мне кольцо, которым Ванитас тебя пометил.
Я спрятала пальцы в складках разорванной белой ткани не потому, что дорожила знаком Ванитаса. Ободок хотелось содрать вместе с кожей ещё тогда, когда он силой прижал мою руку к камню и назвал клеймо клятвой, но приказ Ариса превратил ненавистное золото в последнее решение, которое пока оставалось моим: снять самой или заставить его отнимать.
— Подавишься.
— Возможно. Но сначала им подавится твой супруг, когда я вгоню кольцо ему в глотку.