Лиат. Плененная смертью

— Что? — Не становись прежним на несколько минут. Я потом не могу пережить, когда ты снова исчезаешь. Арис опустил взгляд; между нами лежали осколки всего, что мы сделали друг с другом, и любой шаг резал ступни. — Прежнего меня никогда не было. — Был. Возле моря, когда ты боялся звёзд и всё равно смотрел на них ради меня. — Тот раб умер. — Нет. Ты запер его глубже всех пленников и каждый день заглушаешь его голос новыми криками.

Арис оказался возле кровати так быстро, что я не успела отшатнуться. Ладонь легла рядом с моим бедром, матрас прогнулся под весом его тела.

— Не произноси её имя.

— Шели.

— Лиат.

Слово уже поднималось к губам, но вместе с ним под ладонью будто шевельнулась моя вина. Шели была моей матерью по крови, Арис — её сыном по той правде, которую она дала нам обоим, а значит, мужчина возле моей постели оставался моим братом. Я любила его, носила его ребёнка и всё ещё не знала, как жить внутри этой невозможности; он же смотрел на меня так, словно боялся совсем другой правды.

— Шели. Твоя мать.

Серебро затопило глаза. Пальцы впились в простыню, ткань затрещала.

— Моя мать оставила меня.

— Она не знала, где ты.

— Она должна была перевернуть мир.

— Возможно, переворачивала не ту сторону.

— Не защищай её.

— Я защищаю не её. Я пытаюсь остановить тебя раньше, чем ты перережешь Шели горло и узнаешь, что всю жизнь мстил картине, которой никогда не видел собственными глазами.

— Она выбрала Аша.

— А ты уверен, что дал ей возможность выбрать тебя?

Он отпрянул, словно я ударила. Несколько мгновений молчал, затем рассмеялся — тихо и страшно.

— Ты лежишь в моей крепости, носишь моего ребёнка и убеждаешь меня простить женщину, которая спит с твоим отцом. В тебе точно нет инстинкта самосохранения.

— Есть. Поэтому хочу, чтобы хоть один из вас перестал повторять одну и ту же бойню.

— Поздно.

— Пока мы живы, не поздно.

— Твой отец идёт сюда с армией.

У меня пересохло во рту.

— Откуда ты знаешь?

Арис положил на одеяло два листа. Первый был донесением разведчиков: передовые отряды Аша шли по западной дороге, основное войско двигалось следом и могло подойти к крепости раньше обещанных трёх дней. Второй оказался клочком грубой бумаги, пахнущей сыростью и копотью; на краю темнела печать самой крепости Ариса, а не внешний герб.

Почерк Шели я узнала сразу — острые буквы, чуть наклонённые вправо, будто даже запертые слова пытались выбраться. В углу чужой рукой было приписано всего два слова: «Лиат беременна». Ниже почерк Шели прорезал бумагу до дыр: «Арис. Аш придёт, когда узнает, где Лиат. Не наказывай её и ребёнка за то, что сделали мы. Ты уже держишь меня внизу; возьми мою жизнь, если тебе всё ещё нужна жизнь за жизнь, но позволь мне увидеть дочь».

Бумага задрожала в руках. — Она здесь? — Была здесь ещё до того, как я нашёл тебя. — В твоём подвале? Арис не ответил; этого хватило. Пока я пыталась выжить у Ванитаса, Шели уже сидела в крепости собственного сына, а он позволял мне говорить о женщине, которая якобы не пришла.

— Кто передал письмо? — Стражник из нижних камер. Уже наказан. — За то, что не дал тебе спрятать её голос? — За нарушение приказа. — Что ты ответил? — Ничего. Я хочу услышать просьбу не с бумаги. — Ты хочешь поставить её на колени. — Да. Ответ прозвучал без украшений, и от него стало холоднее, чем от лжи.

— Она не отдавала тебя добровольно, — сказала я. — Ты не знаешь. — Тогда расскажи, что знаешь, а не то, чем кормил себя на аренах. Арис долго молчал, глядя мимо комнаты. Потом сел возле окна слишком прямо, словно воспоминание могло напасть со спины.

— Последнее ясное, что осталось у меня от неё, — руки и голос. Потом провал. Чужие лица. Дорога. Рынок. Я годами заполнял пустоту одной картиной: она смотрит, как меня уводят, и выбирает не бежать следом. — Но ты этого не видел. — Нет. — А Аш? — Позже он признал, что приказ исходил от него. Это всё, что доказано.

Его пальцы сжались на подлокотнике. — Иногда мне кажется, что я помню, как она сопротивлялась, как её заставили разжать руки. Но у этих картин нет ни звука, ни запаха. Я придумал их позже. Настоящими оставались только детская пустота, признанный приказ Аша и долгие годы, за которые боль успела вырастить собственную версию.

— Ты уже знаешь, что память может лгать, — сказала я. — Эйнстрем показал тебе мою. При его имени лицо Ариса стало неподвижным. — Он показал достаточно. — Где он? — Не сейчас, Лиат. — Ранен? Арис отвёл глаза, и я приняла молчание за отказ отвечать, не зная, что за ним уже стояла смерть.

— Значит, чужой памяти ты поверил, а собственной пустоте веришь ещё сильнее. — Пустота хотя бы не притворяется любовью. — Шели любит тебя. — Она любит мальчика, которого потеряла. Я не он. — Тогда зачем хранишь её письмо? — Чтобы однажды сжечь у неё на глазах. — Лжёшь. Если бы хотел только уничтожить, не принёс бы его ко мне.

Я протянула руку и коснулась перевязанного предплечья. Арис перевернул ладонь, сомкнул пальцы на моём запястье, но не сжал. — Не лезь туда, Кареглазая. — Куда? В рану? Ты сам поселился внутри неё и тащишь туда всех нас.

— Я могу сделать больно. — Уже сделал. Его взгляд опустился к моей шее, где кожа после ошейника всё ещё саднила; Арис провёл большим пальцем рядом с раной, не касаясь, словно расстояние в толщину волоса могло отменить то, что он сделал.

— Я не должен был надевать его, — выговорил он. Сердце болезненно ударилось о рёбра. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Нет. Повтори. Я хочу запомнить единственный случай, когда великий Арис признал ошибку.

— Я не признавал ошибку. — Его губы искривились. — Я признал, что выбрал плохой инструмент. Ошейник оставляет следы на том, что принадлежит мне. Надежда успела сделать один вдох и захлебнулась; я выдернула руку. — Вот теперь узнаю тебя, — бросила я. Но он не усмехнулся, продолжая смотреть на мою шею, и в серебряных глазах было столько отвращения к себе, что ложь не спасла ни его, ни меня.

— А потом позову Аша и покажу, каково смотреть, когда у тебя отнимают жену, — произнёс он так ровно, что меня затрясло.

— Ты используешь меня и ребёнка как приманку для отца, а мать — как нож. В твоих руках любовь всегда получает лезвие.

— Я хорошо учился у вашей семьи.

— Тогда превзойди учителя не жестокостью.

Арис взял письмо. На миг задержал пальцы на подписи Шели, потом поднёс бумагу к пламени светильника.

— Нет!